Живой
Шрифт:
Я знал, что уже поздно к тому времени, когда я, наконец, сдвинулся с места у окна. Новые часы, которые мама выбрала для меня, объявляли время каждый час. Все, что мне нужно было сделать, — это нажать на кнопку, чтобы услышать точное время. Это дико раздражало, но и помогало. Забавно, но я не помню, благодарил ли я ее когда-нибудь за это.
— Это потому что ты придурок, — сказал я себе, недовольно произнося каждое слово.
Я был обессилен и хотел впасть в забытье, которое дарил сон. Забытье, которое как-то могло превратиться в кошмар, когда мое подсознание решило возненавидеть меня.
Все это было напоминанием. Как что-то одно могло хранить в себе столько напоминаний сразу?
Нет. Они просто вынуждены проходить через это.
Прежде, чем я покинул комнату, я еще раз подумал о том голосе. Почему она пела ту песню? Почему она вообще пела, зная, что я могу услышать ее?
Я покатил коляску прямо к окну, несколько раз ударившись о стену и о кровать, прежде чем протянул руку и нашел на ощупь ручку на окне. Гладкий пластик казался таким хрупким в моих руках. Как легко для меня было бы все сорвать? Я бы не увидел, как все упадет, но услышал и почувствовал бы. Забавно, что этого просто было бы недостаточно.
Я повернул ручку и всего лишь немного приоткрыл жалюзи, или, по крайней мере, надеялся, что сделал это. Я приподнял окно и в образовавшуюся небольшую щель стал слушать.
Жаркое лето в Моргане штата Юты было несравнимо с палящим зноем заграничной пустыни. Не важно, как сильно я хотел закрыться от всего мира, я не мог заставить себя держать закрытым это окно. Особенно когда теплый легкий ветерок, дующий в мою комнату, казался таким бодрящим. Безопасным.
Какое-то время я ничего не слышал. Только звук проезжающей мимо машины и чирикающих среди деревьев птиц. Были ли эти деревья выше, чем я помню?
Я никогда не узнаю.
Когда больше нечего было слушать, я, наконец, решил воспользоваться ванной и пойти спать. На это потребовалось гораздо больше времени, чем должно было, и во мне снова закипел гнев. Я знал, что вонял как самосвал, который вывозил мусор каждый четверг. Мое дыхание тоже было ужасным, и я снова уронил зубную пасту и не смог нагнуться, чтобы нащупать ее ногой, застрявшей в дурацком иммобилизаторе. Если бы не подушка, которую мама привязала к моей ноге, я бы плакал от боли каждый раз, когда врезался бы в стену. Чертова нога была прямой и находилась высоко, во всяком случае, пока, так как починенное колено было новым. Бесполезно было наклоняться, чтобы найти пасту: это не стоило возможной боли.
Я покатился назад в свою комнату, игнорируя отвратительный вкус во рту. Во сне я не буду ощущать оставшиеся специи от бифштекса, который приготовила мама. Я мог подождать до утра, не важно, как сильно меня это раздражало. Всего пару месяцев назад я имел дело кое с чем похуже. Спать в коробе, чувствуя запах пота и грязи, привыкаешь. Привыкаешь не иметь гораздо больше, чем мог бы унести.
И ты учишься ценить то, что ты жив.
Наконец, я снова нашел окно и вздохнул с облечением. Прошло почти два месяца изучения дома, в котором я вырос, а у меня все еще занимает вечность,
Черт. Легче никогда не будет, потому что я все еще не могу видеть.
— Хватит ныть, ты, придурок, — резко прошептал я и сделал несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться.
Вот причина моего выживания. Бог не дает испытаний тем, кто не может их вынести.
Я повторял слова, которые дал мне психотерапевт по посттравматическим стрессам, но, несмотря на то, что я изо всех сил старался, я не чувствовал их. Но все же я не сдался, потому что никогда не спасовал перед трудностями.
Мне был дан шанс взять себя в руки. Те же самые люди, которые платили за маму и папу, чтобы они поехали в Германию увидеть меня, были теми, кто дал консультацию, которая, предположительно, должна была мне помочь справиться со всеми трудностями. Я был благодарен за помощь, но сомневался в успехе.
Я посидел еще несколько минут у окна, слушая, как кто-то ходит по комнате. Неужели эти два дома всегда стояли так близко друг к другу? Я не помнил точное расстояние и не мог припомнить, чтобы что-то слышал прежде. Теперь это было так, будто все происходило в моей комнате, когда я слышал шум дверной ручки.
Мои мышцы натянулись, немедленно послав боль по ноге и руке. Неужели это была она? Черт возьми, как ее звали?
— Ты уверена, что все хорошо, мам?
— Грэйс, тебе нужна машина. Я поеду с Карлой утром. Все в порядке.
Грэйс.
Грэйс Сэмюэлсон.
Я ее вспомнил, но только потому, что мы были соседями с третьего класса. Хотя я не мог вспомнить ее лицо. Она была той блондинкой, которая всегда ходила за мной по пятам в кафетерии на первом курсе? Нет, это была цыпочка, которая в результате потом в том же году встречалась с моим другом, Кайлом Гейлом.
Как насчет рыжеволосой, которая была со мной в одном классе по химии и шорты которой всегда были слишком узкими? Нет, это была цыпочка, которая в итоге забеременела к выпускному.
Я помнил только имя.
Грэйс.
Я жил по соседству с ней столько лет и не мог вспомнить ее лицо.
Я был придурком высшего уровня, раз так обращался со своей матерью, но на этот раз я превзошел себя. Каким же надо быть кретином, чтобы не знать, как выглядит соседская девушка? Разговаривал ли я с ней когда-нибудь?
Не припоминаю такого.
Подождите! Я вспомнил, как однажды помогал чинить ей машину. Это спасло меня от встречи с Шеннон Коннорс в тот первый день выпускного класса. Шеннон всегда ждала меня по утрам, и то, что я в тот день опоздал, спасло меня на несколько дней от нее, так как она не знала, где был мой шкафчик. Эта девчонка могла быть жутко раздражающей, но у нее было тело, от которого у всех парней в школе текли слюни. Переспать с ней было моей самой большой ошибкой.
— Спасибо, мам. Тогда увидимся утром. Пока.