Живой
Шрифт:
— А его ожоги? Как долго?
— Мы тщательно лечим их. Останутся шрамы. Его ожоги слишком серьезные, а пластическая хирургия не всесильна. Ему долгое время будет больно, придется себя ограничивать до тех пор, пока он полностью не поправится, но он поправится, миссис Тэтчер. Он жив.
Я слышал всхлип мамы; практически мог слышать, как слезы капают из глаз:
— А его глаза?
Вздох, затем звук шелеста одежды. Доку было неловко настолько, что я мог понять это, всего лишь услышав:
— Ему нужно показаться специалисту, как только он окажется дома. Шрапнель почти разрушила его зрительный
Мне не нужно было быть зрячим, чтобы знать, что взгляд на лице доктора был смирившимся. Он не думал, что я снова смогу видеть. Хоть когда-нибудь.
Я и не надеялся услышать обратное.
Моя судьба была предрешена.
Я больше не был тем человеком, каким я впервые вступил в армию. Не был тем человеком, которого увидели ребята из моего подразделения, когда в тот день они последовали за мной в самоволку.
Я был результатом войны.
Последствием.
Лежа здесь, в этой неудобной постели, со своей полностью обездвиженной от падения левой ногой, пострадала не только голень и малоберцовая кость, но и мое бедро тоже; повязки, покрывающие обожженную кожу на левой стороне; ощущение такое, будто рука была раздроблена, лицо покрыто бинтами... Я знаю, что моя жизнь изменилась. Я знаю, что боль будет длиться долго. Что боль, которую я сейчас чувствую, ничто в сравнении с тем, что я буду чувствовать позже.
Может быть, морфий и лишает мое тело чувств, но он, определенно, не действует на мой разум.
Может быть, я сейчас и слепой, но я до сих пор вижу моих гибнущих людей. Я все еще вижу это пустынное солнце, которое светило на нас, когда мы подходили к мосту, что привел бы нас назад к базе. И я до сих пор вижу яркий свет, который светит на приборную панель машины. Он отражается от мачете, которыми сигналил придурок, целившийся тем гребаным оружием прямо в нас. Всего лишь в сотне ярдов от нас.
И я до сих пор могу чувствовать панику. До сих пор осознаю, что мы облажались. Нет, осознаю, что кто-то, кому мы должны были доверять, предал нас. Чувствую беспомощность от того, что не могу остановить это. Я должен был увидеть знаки. Я должен был быть более осторожным.
Я все еще могу видеть, и чувствовать, и слышать... все это.
И все еще не могу это прекратить.
Глава 1
Грэйс
Кто-то может не согласиться, но для меня нет ничего более унизительного, чем, будучи в двадцатидевятилетнем возрасте, вынужденно снова переехать в дом к своим родителям, и только потому, что оказалась такой дурой. Меня не смущали неудавшиеся отношения или неудавшаяся попытка стать матерью. Нет, эти вещи были опустошающие, а не сбивающие с толку. Меня смущает то, что единственный выбор, который у меня есть, — это вернуться в комнату, в которой я провела большую часть жизни, где я провела много ночей, желая большего, и все потому, что я не могла собраться с мыслями.
Я сбита с толку тем, что сейчас мне нужны мама и папа больше, чем когда-либо.
Знаю, так нельзя. Знаю, что всякое бывает, и мне следует быть благодарной моим родителям за то, что они рядом со мной, что бы ни случилось.
Прошел год с тех пор, как я потеряла все, с тех пор, как человек, который, как я считала, меня любил, навсегда ушел из моей жизни из-за того, что было не в моей власти. Год с тех пор, как я потеряла сердце и душу в родовой палате, окруженная чужими людьми. Докторами и медсестрами, которые смотрели на меня с жалостью в глазах.
Я целый год не могла даже прийти в себя. Мной овладела депрессия, и если бы не моя мама, Элейна, вероятно, я была бы сейчас где-нибудь в канаве без каких-либо признаков жизни.
Я неделю не отвечала на телефонные звонки. В ту же неделю год назад я потеряла ребенка. За мной пришла мама и не отпускала меня, пока я не согласилась пойти с ней.
— Знаю, это тяжело, Грэйс, но это необходимо. Ты останешься с нами, пока снова не встанешь на ноги, и если это займет немного больше времени, чем ты надеешься, это не имеет значения. Ты будешь работать, жить своей жизнью и с нетерпением ждать перемен.
Мама всегда была позитивно настроена и всегда выдвигала новый жизненный девиз. Она была любящей и сильной, но не знала, каково это — быть мной. Хотя, я не могла на нее за это злиться, и я любила ее слишком сильно, чтобы делать из этого проблему. Она старалась.
— Конечно, мама. Я в порядке, просто тяжело об этом помнить.
— Я знаю, милая. Я знаю.
Элейна Сэмюэлсон в свои пятьдесят лет выглядела не старше двадцати пяти. Ее короткие каштановые волосы были тщательно покрашены, чтобы скрыть седину, и она была единственным человеком — вместе с моим отцом — который никогда не отказывался от меня. Она была милым, с открытыми консервативными взглядами библиотекарем, и она любила свою работу. Если она, так или иначе, не была занята заботами обо мне или о папе, она читала книгу.
Мой отец, Джефф, был офтальмологом. Это, в некотором, роде забавно, если подумать. Мама любит читать, а папа всегда сможет позаботиться о том, чтобы она могла это делать. Она умная, смешная и такая красивая. Но красивой ее делает не то, что она выше меня на дюйм, и не такая же пышная фигура, какая всегда была у меня. Она всегда была потрясающей. Ее лицо было классически безупречным, а зубы — ровными и идеальными. Всю ее жизнь.
Я видела ее детские фотографии. Какая хорошенькая она была. Поэтому мне всегда было так сложно поверить, что я действительно была ее дочерью.
Сложно сосчитать, сколько раз я спрашивала, была ли я удочерена. Доходило до того, что мама угрожала вышвырнуть меня из дома, если я спрошу об этом еще хотя бы раз.
Единственным сходством между нами были наши носы и цвет глаз. Маленькие и карие. Мои каштановые волосы никогда не выглядели такими живыми, как ее, и я была похожа на подростка, когда они были коротко подстрижены, поэтому я всегда убираю их за плечи. У меня веснушки, тогда как у мамы совершенный цвет лица. Мои губы полнее, но у ее губ был самый насыщенный оттенок розового цвета. Я была похожа на нее, это очевидно. В конце концов, она дала мне эти гены. Просто я не была невероятно хорошенькой.