Живой
Шрифт:
— Меррик, ты не выходил уже несколько недель, несколько дней не принимал душ, и я не могу сидеть здесь и наблюдать, как ты слабеешь. Тебе нужно есть, тебе нужно спать, и тебе нужно проходить терапию.
В голосе Эммы звучали отчаяние и слезы. Я и представить не могла, как трудно было для матери наблюдать, как ее сын возвращается с войны таким сломленным.
— Я не нуждаюсь в том, чтобы ты все время подтирала мне зад, мама.
— Ну, когда ты сможешь подтирать свой зад себе сам, я перестану это делать.
— Господи, просто уйди! Хватит обращаться со
— Нет. Я пытаюсь сделать то, что должна сделать, чтобы ты мог жить своей жизнью.
— Я не хочу жить своей жизнью.
Я охнула и прикрыла рот рукой. Слезы жгли глаза, и мне потребовались все силы, чтобы не подняться и не выглянуть в окно. Я слышала тихий звук плача Эммы и еще один глухой удар о стену.
— Меррик, — услышала я, как она говорит тихим голосом, — позволь мне помочь тебе.
— Я сам могу это сделать! Если я врежусь во что-то, кому до этого дело?
Они продолжали кричать друг на друга. Эмма продолжала умолять сына позволить ей помочь ему, слушать врачей и прекратить всех отталкивать. Меррик продолжал настаивать, чтобы она ушла.
Я больше не могла этого терпеть. Я не хотела закрывать окно и тем самым дать им понять, что все это время я подслушивала, поэтому я сделала единственное, что было возможным, чтобы заставить их замолчать.
Я стала петь себе и надеялась, что они продолжат, не замечая меня.
— Где бы ты ни был,
Знай, что я обожаю тебя,
Не важно, как ты далеко.
Я опережу тебя.
Не знаю, почему я выбрала именно эту песню. Я всегда любила Дамиена Райса, но это была первая песня из всех, которую я запомнила, и которая, казалось, соответствовала ситуации. Возможно, потому, что так я видела себя глазами других. Или, может быть, потому, что я знала, каково это, если настоящий друг увидит Меррика.
Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза, растягиваясь на кровати и заглушая гнев, на грани которого я была.
— И если тебе когда-нибудь кто-нибудь будет нужен
Не когда тебе нужна будет помощь,
А если ты захочешь кого-то
Я знаю, что я готова
О, и я не хочу менять тебя,
Я не хочу менять тебя,
Я не хочу менять твой разум,
Я просто вышла из детского возраста
Избежала опасность
Где-то в глазах чужака.
Может быть, я отвлеклась, но звуки их ссоры прекратились. Все, что я слышала, — это музыка у меня в голове, пока я продолжала петь. Я не пела ни для кого, только для себя. Они не могли меня слышать. Этого было достаточно, чтобы заглушить
— Куда бы ты ни пошел,
Я всегда пойду следом
Если всё сразу — это слишком,
То я готов делать маленькие шаги.
И если ты просто хочешь побыть один,
Я могу терпеливо ждать.
Если хочешь, чтобы всё шло своим чередом —
Что ж, я полностью согласна!
Наконец, я села и затащила свой чемодан на кровать. По соседству была только тишина. Я подумала, что они перешли в другую часть дома, или, наконец, решили проблему гораздо менее драматично. Посмотреть я не решалась. Я лишь начала распаковывать вещи, допевая песню до конца.
— И я не хочу менять тебя,
Я не хочу менять тебя,
Не хочу переубеждать тебя.
Я только что случайно встретила ангела
Там, где нет опасности.
Где у любви есть глаза — она не слепа.
Как только я допела последнюю строчку, я остановилась. Я до сих пор не знаю, почему выбрала эту песню, и теперь она казалась просто неуместной. С громким стуком захлопнувшееся окно было первым знаком моей ошибки. Они совершенно точно слышали меня, и, как назло, эта последняя строчка песни была той самой, которую они услышали яснее всего.
Я повернулась и, наконец, выглянула в окно, увидев только, как одной рукой Меррик пытался закрыть шторы, в то время как другая рука была в гипсе и зафиксирована. Я видела только одну сторону его лица, профиль, который выглядел даже красивее, чем много лет назад. Его подбородок выглядел сильным, хотя и был заросшим щетиной, буквально покрытым всклокоченной бородой. У него были длинные волосы, которые падали на глаза, и, когда он двигался, его рубашка облегала мускулистый торс. Он с трудом мог достать до ручки на оконной раме со своего сидячего положения из коляски, как я предположила.
Я почти сказала что-то. Что? Я не знаю. Может быть, «привет». Это просто показалось. Я видела Эмму, стоящую у открытого окна, уставившуюся на меня широко распахнутыми, полными слез глазами. Она выглядела так, будто кто-то только что разбил ей сердце.
Затем я быстро вышла из комнаты и оставшуюся часть вечера не входила туда. Мне не следовало мешать Меррику. Не следовало делать что-то, кроме как спокойно оказать поддержку.
Мама вернулась с пиццей и другими продуктами, которые я помогла разобрать. Мы сидели в тишине, пока ужинали, и я воздержалась от дальнейших расспросов о Меррике Тэтчере или о том, то с ним случилось. Человек, который когда-то был больше, чем жизнь, теперь стал нелюдимым и холодным.