Живой
Шрифт:
— Ты принимал утром лекарства? — спросила мама.
Я вдруг почувствовал благодарность, что смотреть ей в глаза не имело смысла.
— Мне они не нужны.
— Нужны.
Моим приговором был грохот пузырька с таблетками. Прежде, чем я смог возразить, она засунула мне их в рот и заставила запить водой. Я терпеть не мог таблетки. Я ненавидел тяжелое чувство после них, оцепенение. И от них мне хотелось спать. В моей коляске спать было неудобно, но когда я принимал обезболивающие препараты, именно там я в конечном итоге и засыпал. У меня не было сил добраться
— Ну, ладно. Я сделаю вам, мальчики, пару бутербродов перед уходом. Я поставлю тебя у окна. Оно открыто.
То, как она это сказала... это было сказано озорным тоном. Будто она знала что-то, чего я не знал, и это действовало мне на нервы. Слепота было наихудшим, что вообще могло со мной случиться, потому что я терпеть не мог не знать, как что выглядит и что происходит вокруг меня.
Так было всегда, но после того, что я увидел во время моей поездки, это стало чистым инстинктом. Потребностью, к которой у меня больше не было доступа.
Я сел и долго размышлял о чем-то, пока не почувствовал, что обезболивающие подействовали. Каждый раз им требовалось все больше и больше времени, чтобы подействовать. Из-за этого я ненавидел их еще больше.
Мой слух уловил звук движения справа, с той стороны, где было окно. По крайней мере, мама в спешке подумала о том, чтобы оставить меня в покое. Правая сторона моего лица выглядела нормально, в то время как левая сторона выглядела...
Черт, я понятия не имел, как оно выглядит или сколько шрамов покрывают мою щеку и челюсть. Все, что я знал, — это то, что моя кожа не была похожа на кожу, а моих глаз как будто больше не было в моей голове.
Затем я слышал его. Ее голос. Он был сексуальным и с привкусом дыма, и я мог только представить, как выглядело лицо у обладателя этого голоса. Она просто напевала под нос. Мелодия была знакомой, но я не мог ее узнать. Пока она не начала ее петь, и я осознал, как сильно мне было нужно услышать ее всего после одного раза.
— Чей-то «Хейникен»
заполняет мой холодильник,
Чье-то холодненькое
Будоражит меня.
Думаешь, я просто закрою глаза?
О, да,
Хорошо
Как здорово
Внутри.
Черт возьми. Эти слова, этот голос.
Сколько времени прошло с тех пор, как я почувствовал движение внизу? Черт, прошло много времени. Если бы только я мог вспомнить ее лицо. Я уверен, что видел ее не раз за прошедшие годы. В то время «Уизер» была одной из моих любимых групп, и по тому, что она это знает, думаю, что это просто означает, что она тоже не раз меня видела. Тот факт, что я считал, что она пела для меня, говорил о том, каким олухом я на самом деле был.
— Скажи, что это не так,
Твой наркотик разбивает сердца,
Скажи,
Мое пристрастие забирает жизни.
Я закрыл глаза и просто слушал, даже не думая о зрении. То, как она пела песню, вообще-то звучало странно; из ее уст она звучала как гребаная молитва. Она замедляла мелодию до такого темпа, благодаря которому можно было считать, что песня была о любви. И то, как ее голос попадал в ноты, как будто песня была написана только для ее голоса. Черт. Это было необыкновенно.
Спокойный.
Я чувствовал покой, сидя там, слушая пение Грэйс Сэмюэлсон.
Мне казалось, что ничто больше не имело значения, только ее голос, ласкающий каждую ноту, каждое слово. Он был безмятежным.
— Скажи, что это не так,
Твой наркотик разбивает сердца,
Скажи, что это не так.
— Меррик! Ты меня слышишь?
Я бессмысленно повернул голову, ожидая увидеть лицо моего брата, но по-прежнему видел только темноту. Пение Грэйс внезапно прекратилось, и я понял, что меня поймали. Я даже не знал, были ли открыты жалюзи, пока я бессовестно подслушивал ее в тихий час.
Я сжал кулаки, растерянный от того, что Мика фактически выдал меня.
— Я слышу лучше, чем ты думаешь, Мика.
— Я зову тебя с тех пор, как я сюда пришел, и когда вошел сюда, мне показалось, что ты спишь. Ты был так спокоен. Надо же было убедиться, что ты жив.
— Придурок.
Мика рассмеялся так, что мне тоже захотелось смеяться вместе с ним, но я не засмеялся. Не смог.
— Да, ладно тебе, парень. Мама сделала несколько убойных бутербродов.
Я ловко развернул коляску одной рукой и здоровой ногой, затем объехал вокруг кровати.
— Эй, не Грэйс ли это?
Я остановился, надеясь, что он не заметил взгляда, который я предположительно послал в его сторону.
— Привет, Грэйс. Как поживаешь?
Я закрыл глаза, но это не помогло мне спрятаться, но я все равно надеялся, что мой брат просто шутил со мной.
— Мика Тэтчер. У меня все хорошо. А у тебя?
— Не жалуюсь, — немного громче сказал брат, заставив меня вздрогнуть. — Слышал, ты вернулась в город.
— Да, ненадолго.
— Нам нужно как-нибудь встретиться и поболтать.
— Было бы здорово, Мика.
Я мог слышать улыбку в ее голосе, и я тотчас возненавидел своего брата. Все, что ей нужно было сделать, — это посмотреть на меня, и улыбка исчезла бы с ее лица. Единственный шанс быть с ней — это слушать, как она поет.
Шанс быть с ней? Какого черта, Меррик?
— Я голоден, Мика, поэтому убирайся с дороги.
Я услышал, как брат вздохнул, и почувствовал, как он отодвинулся от меня. Не останавливаясь, я поехал по коридору, подальше от их голосов. Мика спросил что-то о больнице, и я покачал головой. Ему нужно поработать над умением флиртовать. Он все время в работе. Неужели нельзя просто оставить все как есть?