Жилец

МакФадден Фрида

Так я познакомилась с Вандой.

Ванде было пятьдесят два года, и она была идеальна. Моя собственная мать больше похожа на меня, но Ванда была достаточно близка со своими окрашенными светлыми волосами и светлой кожей. Когда мы пили кофе вместе в маленьком кафе у Вашингтон–сквер–парка за маленькими уличными столиками, мы говорили о роли, которую я хотела, чтобы она сыграла.

– Я обожаю печь, – объяснила я Ванде. – Так что, может, вы можете рассказать ему, как мы часто пекли печенье, когда я была маленькой.

Моя настоящая мать часто пекла печенье, но мы редко делали это

вместе после несчастного случая с Джоуи. После этого она, кажется, не очень хотела проводить со мной много времени.

– Я не очень–то хороший пекарь, – призналась Ванда. – Не думаю, что когда–либо в жизни пекла печенье!

– Это просто, – сказала я ей. – Секрет в масле.

Затем я объяснила ей, что всегда использую масло высокого качества, которое оставляю при комнатной температуре ровно на пятнадцать минут – не больше, не меньше. Ванда кивнула, делая заметки на клочке бумаги.

– Он, кажется, хороший парень, этот Блейк, – сказала она после того, как я подробно объяснила, как приготовить идеальные сникердудлы и как сильно он их любит. – Похоже, он тебе действительно нравится.

– О, да.

Она нахмурилась на меня поверх капучино.

– Тогда почему ты не скажешь ему правду о своей маме? Бьюсь об заклад, он поймет. Я имею в виду, я не хочу лишать себя работы, но кажется, правда – лучшая политика.

В тот момент я отчаянно хотела познакомить Блейка с моей настоящей матерью. Хотела, чтобы у меня была нормальная семья, куда мы могли бы вместе съездить в Джерси, и она забросала бы его кучей назойливых вопросов, а он позже делал бы вид, что раздражен, но затем мы бы посмеялись над этим.

Но я не могла сказать ему правду. Не могла сказать ему, что моя мать меня не любит, потому что считает меня социопатом, и даже не знает моего имени, и, вероятно, думает, что я мертва, – нет, она надеялась, что я мертва.

– Нет, – сказала я. – Он не поймет.

В итоге я наняла Ванду, и она сыграла роль безупречно. Она была милой, но не слишком, и даже устроила ему добродушный допрос о его намерениях в отношении меня. Мне понравилось, как он отвечал на эти вопросы. Она присоединилась к нам на нескольких приятных трапезах, прежде чем я с сожалением сказала ему, что она возвращается домой в Айдахо. Я представляла, что она присоединится к нам снова на свадьбе, но, похоже, теперь этого не случится.

Нет, мы с Блейком закончили.

Я наконец сдаюсь и перестаю пытаться заснуть в четыре утра. Я выкатываюсь из постели, крадусь через нашу спальню к шкафу. Вытаскиваю коробку из–под обуви, засунутую в самый дальний угол, и несу ее с собой в гостиную.

Блейк совершенно не интересуется моей обувью, так что у меня нет опасений, что он будет рыться в моих коробках из–под обуви. Я сажусь на диван и снимаю крышку с коробки, которая заполнена неотправленными рукописными письмами на белой бумаге для принтера, сложенными втрое. Я вынимаю одно из писем – датированное месяц назад – из стопки и начинаю читать:

Дорогая мама,

Блейк сегодня удивил меня. Не было никакого особого повода,

но по пути от станции метро до дома есть цветочный магазин, и он купил мне одну красную розу. Я больше всего на свете хочу, чтобы ты была на нашей свадьбе, потому что хочу, чтобы ты увидела, что я хороший человек.

Вы с папой ошибались насчет меня. Всё, что мне было нужно, – это правильный мужчина, чтобы сделать меня счастливой.

Я складываю письмо, не в силах продолжать. Больно читать свои слова из того времени, когда я верила, что у нас с Блейком будет счастливый конец. Теперь всё развалилось. Может, я была права – может, я и вправду хороший человек, и всё, что мне нужно, – это правильный мужчина, чтобы сделать меня счастливой, но Блейк – не тот мужчина. Может, его не существует.

Я вспоминаю, как Ванда играла роль моей матери, когда мы все вместе ходили ужинать. Несмотря на то, что это было ненастоящее материнство, я впервые за много лет почувствовала материнскую заботу. Когда всё закончилось, я затосковала по своей настоящей матери.

Но я не могу увидеть свою мать. Не могу, потому что не могу вернуться в Телмонт, и она, вероятно, все равно думает, что я мертва. И даже если бы я могла ее увидеть, она не дала бы мне того утешения, в котором я нуждаюсь. Она не стала бы гладить меня по волосам и есть со мной тесто для печенья. Она сказала бы мне взять себя в руки и что если Блейк изменил мне, то это всё моя вина.

Неудивительно, что Блейк меня не любит. Даже моя собственная мать не могла меня любить.

И все же, писать ей стало привычкой за последние пятнадцать лет. Так что я достаю лист бумаги и сочиняю еще одно письмо, которое никогда не отправлю.

Дорогая мама,

Что ж, это случилось снова. Мужчина, которого я люблю, предал меня самым ужасным образом.

Я знаю, ты не считаешь меня способной на любовь, и, возможно, ты права. Ты не думаешь, что я заслуживаю счастливой жизни с достойным мужчиной. Я думала, Блейк – тот, кто докажет тебе, что ты не права, но вместо этого он выставил меня дурочкой.

Как он мог так поступить, мама? Как он мог говорить, что любит меня и что хочет жениться на мне, а затем так со мной обращаться?

Ты всегда говорила отпускать. Что ты на самом деле имела в виду, так это то, что я должна позволить ему уйти от ответственности.

Но я не позволю этому случиться. Я не позволю Блейку уйти от ответственности за то, что он сделал со мной.

Я заставлю его заплатить. Так же, как Джордана. Так же, как всех остальных.

С любовью,

Уитни

Глава 50