Записки актера и партизана
Шрифт:
Зимнее пальто на ватине с котиковым шалевым воротником тоже мало подходило для жизни в лесу. Взял его с собой в надежде обменять где-нибудь в деревне на полушубок.
Нашим уходом руководил Сергей Потапович. Вторая группа была составлена тоже заранее. Сергей сказал им о выходе так же, как и мне, накануне, назначив иное место встречи. Они уходили другой дорогой. Кто и с кем идет, никто из нас не знал. Тоже на всякий случай. Хотя мы верили друг другу, но все могло случиться.
После убийства Кубе город кишел военными патрулями. Среди них попадались и такие, на которых нельзя было смотреть без смеха. Однажды мне
Вероятно, для усиления патрулирования по городу их прислали из какой-то канцелярии, куда они попали по тотальной мобилизации, проведенной Гитлером. Иначе нельзя объяснить появление на улицах города таких немецких старикашек, будто вытащенных из музея.
До сих пор я видел много стариков в черной форме строительной организации ТОДТ, со свастикой на рукаве, которые работали в канцеляриях. Но в военной форме, да еще с винтовкой встретил впервые.
Зверства немцев в эти дни не имели границ.
Какие районы намечены для уничтожения, никто не знал, а потому в городе царила паника. Все куда-то прятались, уходили ночевать к знакомым, будто у знакомых безопаснее. Многие вообще не приходили домой, а ночевали по месту своей работы.
В намеченных к уничтожению районах убивали всех без исключения: мужчин и женщин, дряхлых стариков и маленьких детей.
Вырвавшиеся чудом из этого ада люди рассказывали невероятные истории. Трудно поверить и в то, что человек может дойти до такого состояния, чтобы со смехом вырывать из рук матерей маленьких детей и убивать их на глазах самым зверским образом.
За что?!
Этот вопрос, видимо, не приходил никому из гитлеровцев в голову, и вряд ли кто из них смог бы на него ответить. Такие вопросы им не задавались, а если кто-нибудь попробовал бы их задать - это грозило смертью.
Последние дни в Минске прошли как в тумане. Думалось только об уходе, волновался, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. Иначе - конец.
Зашел в "штаб", рассказал там очередные новости, а в душе жалел, что нельзя взять друзей с собой. Но идти в лес с маленькими детьми вряд ли кто решился бы. Тогда мы не знали, что во всех партизанских отрядах было много молодых девушек и женщин, которые воевали не хуже мужчин, а в разведке иногда справлялись гораздо лучше, так как вызывали меньше подозрений.
2 октября 1943 года - памятный для меня день.
Утром я встал очень рано. Сколько спал - не знаю. Все время просыпался и смотрел на часы, боясь опоздать, хотя будильник был поставлен на нужное время.
Встал тихо, чтобы не тревожить соседей. Встречаться с ними не входило в мои планы - не хотел лишних расспросов.
Все было уложено с вечера в небольшую плетеную корзиночку с двумя ручками. Там лежали две пары белья, полотенце, два куска мыла, бритва, кисточка, маленькое зеркальце, столовая ложка, большой складной нож, пять тетрадей, бутылочка с чернилами для авторучки и несколько
Нужно было умыться, побриться последний раз в домашних условиях, съесть что-либо перед большой дорогой, и можно отправляться в путь.
Последние приготовления прошли очень быстро. Уходить из дому было еще рано. Я уселся на стул возле круглого стола и огляделся, как бы прощаясь со своей комнатой. Невольно задумался.
Жизнь в лесу, в окопах мне была хорошо знакома с первой мировой войны. Но тогда мне было 20 лет. А 50-летний человек с больной ногой - плохая находка для партизанского отряда. Но я знал, что у меня достаточно твердый характер, чтобы перенести все трудности партизанской жизни.
Какие бы мрачные картины я ни рисовал себе, настроение оставалось радостным. С таким настроением, вероятно, убегают из тюрем и ждут сигнала, по которому нужно отправляться в путь. Что будет дальше - не мог знать, но сегодня я начинал новую жизнь!
Из города выходить трудно. Риск. Но вся война держится на этом. Тут одна надежда на проводника, который знает дорогу как свои пять пальцев.
Пора уходить. Скоро начнут просыпаться соседи, и тогда не избежать расспросов: куда, зачем? Сейчас идут уже на работу те, кому до нее предстоит дальняя дорога. Каждый несет либо сумку, либо мешочек, куда кладут инструменты и еду. А иногда - предназначенное на продажу или обмен.
Тихонько вышел. Идти далеко. Нужно пройти всю Пушкинскую, Советскую, мимо Дома правительства на Московскую улицу, а там свернуть направо в переулок, подойти к железнодорожному переезду и встретиться с Софьей Игнатьевной.
Дорога, по которой ходил несколько раз в день, была знакома во всех подробностях. В некоторых местах пешеходы пробирались для сокращения пути через развалины, сворачивали в стороны, чтобы избежать встречи с патрулем, проверяющим документы.
Обычно я ходил по этим улицам, почти не обращая внимания на то, что происходит вокруг, думая о чем-либо своем. Теперь же ничего не ускальзывало от моего внимания: немецкий патруль, идущий навстречу, жандармы, стоящие на перекрестке, готовые проверить документы у любого, показавшегося им подозрительным.
Чтобы не вызвать подозрений, нужно идти прямо, не ускоряя шага, не обращая на них никакого внимания. Смелость - лучший способ избежать проверки, а если все же проверят - театральное удостоверение никогда еще не подводило.
Когда подходил к месту встречи, выглянуло солнце. Погода обещала быть отличной. Я пришел точно в назначенное время, но меня уже ждали.
Софья Игнатьевна была в простом темненьком платье, на плече повешенный на тоненькую палочку небольшой белый узелок. Этот узелок стал для меня как бы путеводной звездой.
Условия нашего движения были такие: Софья Игнатьевна не торопясь идет впереди, не оглядываясь и не обращая на нас никакого внимания. Мы - я, медсестра Александра Николаевна и Виктор Крищанович - следуем за ней каждый сам по себе, будто незнакомые. Иногда Софья Игнатьевна будет в определенных местах, по своему выбору, останавливаться для отдыха, и тогда мы тоже должны садиться где-либо у дороги, ни в коем случае не подходить ни к ней, ни друг к другу. В случае провала - все ведь может быть - каждый должен выходить из создавшегося положения сам, не впутывая других.