Записки актера и партизана
Шрифт:
День был очень жаркий, и артист Околов с другими участниками спектакля в ожидании своего выхода на сцену стояли в раскрытых дверях, выходящих в сквер. Взрывной волной их выбросило наружу.
Кто и как произвел взрыв, никто ничего конкретно не знал. Назавтра немцы объявили, что диверсию совершили партизаны. Провели следствие, но никого не арестовали.
С 23-го театр официально закрыли на ремонт. Но вели его вяло, такими темпами, будто никто не был в этом заинтересован.
ГАСТРОЛИ
После взрыва прошло два с половиной месяца.
Но вот сцену привели в порядок и начался капитальный ремонт зала. Однако надежды на скорое его окончание было мало.
"Драматурги", как нас называл директор, аккуратно являлись по утрам, прочитывали приказы, расписывались и, обменявшись кое-какими новостями, быстро исчезали. У каждого были свои дела.
Наконец появился приказ о репетициях новой пьесы. Я прочел список действующих лиц и очень обрадовался, не увидев себя в числе исполнителей.
Но следующий приказ касался и меня. Объявлялось, что лица, не занятые в репетициях новой пьесы (указывались фамилии), выезжают на гастроли по Белоруссии. Но когда и куда мы едем, не говорилось.
Начались сборы. Объявили, что во время гастролей будем ставить "Коварство и любовь" Шиллера и еще одну пьесу, о которой сообщат особо.
Выезд драматического коллектива был сопряжен с большими трудностями. Все шоссейные дороги оседлали партизаны, и по ним немцы ездили только днем в сопровождении бронетранспортеров, танкеток и даже танков. Поэтому нас отправили поездом.
Ставить спектакли мы должны были в мягком оформлении, а потому сукна, костюмы и все наше имущество приказали везти с собой в вагоне.
Положение было тревожное. Пробиравшиеся в город связные рассказывали о блокаде Налибокской пущи, расположенной в Барановичской области между Минском, Барановичами и Новогрудком. В пуще были сосредоточены крупные партизанские силы, все их базы. Сейчас там шли бои.
Пока начальство решало, куда и когда ехать, мы расписывались в журнале прихода на работу и исчезали.
Наконец назначили день выезда. Всем приказали собраться в театре, а оттуда обещали повезти на вокзал и посадить в поезд.
Перед посадкой в вагоны нам прочли целую лекцию, как вести себя в поезде. Говорили о военном времени, о дисциплине и о том, что в окна смотреть не рекомендуется, если не хочешь получить пулю в лоб.
Поезд имел необычный вид. Впереди себя паровоз толкал три платформы, груженные камнем. Это чтобы не пострадал локомотив, если поезд наедет на мину.
Несмотря на запрещение, мы все же в окна смотрели. Как же было не смотреть! С тех пор как началась война, мы первый раз ехали поездом.
Как все изменилось! Разрушенные вокзалы, страшное безлюдье на них. Несколько военных да один-два железнодорожника. Штатских почти не видно. Вдоль всей железной дороги на 150 - 200 метров с обеих сторон вырублены все деревья и кусты. От этого путь приобрел какой-то пустынный,
До войны вдоль нее, где расступались леса, простирались до самого горизонта огромные участки ржи, пшеницы, картофеля и других культур, а сейчас виднелись необработанные поля, заросшие сорной травой. Попадались пепелища сожженных деревень. Черные печные трубы напоминали кладбищенские памятники.
Через определенные промежутки вдоль всего железнодорожного полотна построены земляные сооружения с амбразурами, из которых выглядывали пулеметы. Вокруг них - глубокие окопы, опоясанные проволочным заграждением в несколько рядов. На обочине часто видели уступающих нам дорогу вооруженных до зубов патрулей с собаками. Они охраняли путь от партизан.
В каждом вагоне на площадках стояло по два пулемета, смотрящих в разные стороны. Очевидно, на случай нападения на поезд.
До нас все время доходили слухи о спущенных под откос поездах, но то, что я увидел, было для меня неожиданным. Главная железнодорожная магистраль Минск - Берлин так тщательно охранялась. Сколько же нужно людей и техники на охрану всех коммуникаций?!
Мы смотрели из окна вагона и собственными глазами видели и убеждались в том, насколько немцы боялись партизан. В душе мы радовались этому. Но открыто выражать свои чувства было нельзя. С нами в вагоне ехали какие-то люди в штатском, очевидно, гестаповцы, прикомандированные к нашей группе. Поэтому мы ни о чем не спрашивали и вслух ничему не удивлялись.
Потом мы узнали, что на этом участке, между Минском и Барановичами, слетел под откос скорый поезд, в котором ехало в Берлин много офицеров, будто бы за получением железных крестов за боевые заслуги.
Наконец мы приехали в Барановичи. Приказали выгружаться. Нас встретили и разместили по квартирам. Выступать предстояло на маленькой сцене без всякого оборудования, в помещении кинотеатра. Зрительный зал тоже маленький - всего на 250 мест. Но это никого не волновало. Чувствовалось, что наши гастроли кому-то нужны лишь для отчетности.
Тюзовцев (артистов Театра юного зрителя) война застала в Барановичах, и они сейчас же нашли хозяев, у которых жили тогда на квартирах. Таким образом, в городе у нас сразу же оказались знакомые. От них узнали все, что здесь творилось.
Недалеко от города есть местечко Колдычево. Возле него был устроен лагерь, куда отправляли людей, обреченных на смерть.
Все жители находились под страхом неминуемой гибели. Немцы подозревали каждого в связях с партизанами. Устраивали обыски, многих арестовывали и отправляли в Колдычево.
В такой обстановке населению было не до театра. Мы ставили пьесы наспех. Начальство тоже торопилось поскорее закончить эту хлопотливую обязанность. Оно выполняло приказ из Минска, давало нам машины и охрану для поездок в Слоним и Несвиж, но чувствовалось, что всем хочется поскорее от нас избавиться.