За Усами
Шрифт:
— Они не смогут последовать за нами из-за того количества людей и запредельных, которые бродят по парку, — сказала Ёнву, всё равно колеблясь. Все её инстинкты подсказывали ей уйти подальше, но инстинкты также подсказывали ей, что Атилас прав. — Количество навоза бидулги само по себе должно заглушить наш запах.
Атилас мягко рассмеялся, но сказал:
— Мне кажется, что тому, кто бродит по дораи версии Между, не нужно бояться той её версии, которая не связана со временем.
Он придвинулся ближе — то ли чтобы успокоить её, то ли чтобы разозлить,
Ёнву дёрнула плечом, отстраняясь от него.
— Я не боюсь.
Это было правдой: Ёнву не боялась Между; правильнее было бы сказать, что её пугало то, насколько хорошо она чувствовала себя в нём, как дома, и как сильно ей нравилось бывать в этом полумире всякий раз, когда у неё была такая возможность. Ёнву, на самом деле, не чувствовала, что заслуживает счастья в мире, который она выбрала, пролив кровь — это было несправедливо по отношению к людям, которые умерли, чтобы осуществить это, и единственная жизнь, которую она действительно заслуживала, была той, которую она имела в настоящее время; жить ни как кумихо, ни как человек, и избегая их.
Вчерашние слова Атиласа так глубоко задели её именно потому, что это были её собственные мысли, облечённые в слова и произнесённые вслух.
Она отошла от листьев с золотыми краями, которые манили её из солнечного мира людей.
— Не вини меня, если бидулги снова придут за нами, — коротко сказала она и увидела, как её тень, девятихвостая и свирепая, мелькнула на мгновение рядом с ними в последних лучах человеческого солнца, когда они всё глубже погружались в жизнь и движение Между.
Камелия, как всегда, принесла свой синий эмалированный чайник через несколько минут после того, как они вошли в дом, хотя и спросила:
— Вы случайно не видели Джейка, когда шли сюда? — прежде чем поставить поднос с чаем на террасу.
— Я нашла рубашку, которую он оставил на столе для завтрака, — сказала Ёнву. В следующий раз, когда она увидит его, ей будет что сказать ему о том, что оставлять свои вещи там, где все едят жирную пищу и, возможно, даже тосты с джемом — нехорошо. — И мы видели его, когда он выходил сегодня утром: разве у него не учебный день?
— Нет, — ответила Камелия. — Я знаю, что он должен был встретиться с другом, но это завтра, и я думала, что он уже должен был вернуться. Ему не нравится, когда на улицах слишком жарко, а в прогнозе погоды говорится, что через час или около того станет ещё жарче. Иногда он проводит ночь вне дома, но, учитывая проблемы на улице в данный момент...
— Уверен, что мальчик уже достаточно взрослый, чтобы самому о себе позаботиться? — сказал Атилас. — Мы оба предупреждали его, чтобы он не выходил на улицу слишком поздно, и мне кажется, что у него есть особая причина оставаться дома. Если не в этом доме, то, несомненно, в другом.
Ёнву бросила на него яростный взгляд, и Камелия не стала настаивать дальше. Она только сказала:
— Харроу не будет дома до обеда, — из чего Ёнву заключила, что до этого момента они могут свободно обсуждать дело, кровь и всё такое. Тот факт, что Камелия также оставила им пару тарелок с разнообразным печеньем и рисовыми лепёшками, а также
Ёнву, которая была на удивление довольной и сонной после своей прогулки по Между, чувствовала себя так, словно могла бы завернуться в свои хвосты и уснуть, греясь в солнечных лучах, которые мягко и непринуждённо разливались по комнате. Она не была особенно расположена что-либо обсуждать.
Поэтому со стороны Атиласа было неприятно деловитым замечанием, когда он наливал себе чай:
— Думаю, нам нужно знать, кто были жертвы, моя дорогая. Более подробно, чем просто классификация на молодых, мужчин и погибших.
Ёнву зевнула.
— Правда? Они мертвы; я думала, этого было бы достаточно.
— Возможно, так, — согласился Атилас. — Но у людей, которые умерли, часто есть история, которая начинается, когда они живы, то есть когда дело доходит до их смерти. Мне бы очень хотелось узнать о них побольше, чтобы мы могли вернуться к основным деталям дела.
— Это достаточно легко выяснить, — сказала Ёнву. Она была знакома с одним из старших сотрудников главного городского морга. — У меня достаточно знакомых в интересных местах, чтобы иметь возможность получить кое-какую информацию.
Атилас приподнял брови, но сказал, как бы соглашаясь:
— Инспекторы, конечно, вряд ли нам скажут.
— Они, очевидно, не знают, что нам известно о других телах, — сказала Ёнву. — И если бы они думали, что мы знаем, это бы их расстроило — они, вероятно, думают, что легче обвинить меня в убийстве, когда это убийство само по себе, а не связано с серией. Пусть какое-то время думают, что мы не знаем. А я тем временем поспрашиваю окружающих.
Следующие несколько минут она быстро и беззвучно набирала текст, пока Атилас потягивал чай и вдыхал пар в солнечную комнату, и не успела закончить, как он снова выдохнул нежный пар и спросил:
— Что думаешь о нашем друге Перегрине?
— Я думаю, было бы ошибкой думать о нём как о друге, — сказала Ёнву, уделяя ему лишь половину своего внимания. Она закончила своё сообщение, отправила его и добавила: — И я думаю, он как раз из тех, кто считает, что у него есть все основания превращать человека против его воли. Он сказал, что нет закона, который заставлял бы его это делать, поэтому он этого не делает — он не упоминает тот факт, что нет точного закона, который запрещал бы ему это.
— Тебе не показалось, что он мог это сделать?
— Те так, как до встречи с ним, — призналась Ёнву. — И ему тоже было бы трудно сделать это незамеченным; он довольно хорошо известен. Мы должны проверить, есть ли у него алиби.
Однако ей не хотелось этого делать; если бы она спросила Перегрина напрямую, он мог бы плохо отреагировать, а если бы они стали расспрашивать других, он всё равно мог бы плохо отреагировать.
— Думаю, нам понадобится способ сделать это так, чтобы он не узнал об этом, — посоветовал Атилас, вторя её мыслям. — По крайней мере, на данный момент. Судя по реакции наших замечательных друзей-силовиков, когда ты упомянула о слежке в кафе, я бы сказал, что ни у смущённой невесты, ни у жениха тоже нет алиби на первые два убийства.