За Усами

Вэнди Джинджелл

Встретиться лицом к лицу с существом из ночного кошмара из Между, да ещё с одним чайником! Он поймал себя на том, что улыбается, и придал своему лицу более подходящее выражение, когда снова опустился на стул. При этом он обратил внимание на низкий, непрерывный гул, который сопровождал последние несколько мгновений. Он вопросительно взглянул на Харроу, который что-то бормотал себе под нос и слегка раскачивался взад-вперёд. Его пальцы были сплетены, но не в покое; они переплетались друг с другом, поочередно становясь белыми и красными.

— Не могу это остановить.

Что бы я ни делал, оно продолжает возвращаться. Не могу это остановить, и теперь оно здесь, и я ничего не могу сделать…

Атилас, который понял это отчаяние, откинулся на спинку стула, позволив себе немного отойти от мальчика, и деликатно спросил:

— Я так понимаю, ты это уже видел раньше?

— Это проклятие, — сказал Харроу, обхватив себя руками. В тихом, сдержанном исступлении он пробормотал: — Вот так оно и начинается. Как только я оказываюсь в кругу семьи, оно понемногу выходит наружу. Сначала всё шло не так, как надо, а потом начались опасные вещи, и тогда кошмары начали выплывать в реальный мир. Думал, что это будет безопасно, потому что я не нравлюсь Джейку, но оно достало и его.

— Очень интересно, — сказал Атилас, его мысли ускорились. — И всё же, твоя семья всё ещё жива, и, с другой стороны, мы не твоя семья.

— Это тоже часть проклятия, — пробормотал он. — Они не отвечают мне взаимностью. И никогда не отвечали. А те, кто отвечает взаимностью, страдают гораздо быстрее.

— Действительно, восхитительная головоломка, — сказал Атилас, его взгляд скользил по комнате, пока не остановился на синем чайнике, который, хоть и был опрокинут, всё же не разбился. Он взял его и вернулся с ним, чтобы снова сесть.

Он был уверен, что под его пальцами не было ничего, кроме тонкого фарфора. Это, а также солидный возраст, который должен был скорее ослабить, чем укрепить фарфор. Атилас переворачивал чайник снова и снова, едва не проливая остатки чая, которые капали на пол рядом с его ботинком. Он бы сказал, что в чайнике больше времени, чем магии, но, в конце концов, время — это тоже своего рода магия. В этой штуке, безусловно, было много общего; что это ещё могло быть, кроме чайника, было неясно.

Откинувшись на спинку стула, не отрывая взгляда от чайника, он услышал, как Харроу пробормотал:

— Это просто повторится снова. На этот раз сначала нужно это прекратить.

— Остановить это не так-то просто, — сказал он, возможно, больше самому себе, чем Харроу.

— Знаю, — независимо ответил мальчик. Он не смотрел на Атиласа: его руки были зажаты между ног, и он смотрел на них или, возможно, на пол. — Но я не могу позволить этому продолжаться. Камелия говорит, что не делать что-то, когда ты можешь что-то сделать, всё равно неправильно. Но я не думаю, что ей понравится...

Он замолчал, и Атилас вдруг почувствовал, что ему действительно стало очень интересно. Чтобы подтвердить идею, которая внезапно пришла ему в голову, он спросил:

— Ты никогда не пытался снять проклятие?

— Его невозможно снять, — сказал Харроу. — Оно останется со мной до самой смерти.

—

У меня когда-то было нечто подобное, — сказал он. Нужно было тщательно расставлять ноги, каждое слово произносить чётко и безошибочно и ставить его именно туда, где оно должно быть. — И я был уверен, что оно будет до смерти.

Харроу быстро поднял взгляд.

— Что вы сделали?

— Я посчитал себя мёртвым и следовал своим планам до самой смерти. Я не умер, но я обнаружил, что близость с определёнными людьми была... проблематичной после определённого момента.

— У меня всё не так, — сказал Харроу. Казалось, он снова погрузился в себя. — Не могу избавиться от него, что бы я ни делал. Не могу позволить, чтобы Камелия снова пострадала. Не буду.

— Конечно, — согласился Атилас, чувствуя яркое покалывание знакомого восторга от осознания того, что именно ему нужно сделать в данный момент, чтобы эти слова вырвались наружу и превратились во всё остальное, что нужно было сделать. Если бы он правильно последовал этой схеме, у него было бы всё, что ему нужно. — В конце концов, всегда хочется делать то, что лучше для своей семьи. В моём случае было очевидно, что для того, чтобы сделать всё возможное для своей семьи, нужно... уехать.

Харроу впервые взглянул на него как следует.

— У вас была семья?

— Когда-то давно, — сказал Атилас. — Но, как и у тебя, у меня есть — или было — что-то, что ранило их тем сильнее, чем дольше я был с ними.

— Я думал, что смогу это контролировать, — сказал Харроу, и его глаза снова остекленели. — Или, может быть, я думал, что это просто не будет иметь значения, потому что они ненавидят меня. Но со временем стало ещё хуже. И теперь это происходит и здесь.

— Я нахожу, — сказал Атилас ещё более мягко, — что легче избежать причинения вреда тем, кого я люблю, если меня больше нет рядом, чтобы это сделать.

Тёмные глаза Харроу на мгновение встретились с его глазами: они были полны усталости, боли и спокойного принятия.

— Так я и думал, — сказал он. Казалось, он сделал глубокий вдох, который был слишком слабым даже для его худого и хрупкого тела. — Просто нужно найти лучший способ это сделать.

— Я решил быть полезным тем, что ушёл, — сказал Атилас. — Но, в конце концов, в этом нет необходимости.

— Мне нравится... быть полезным, — отрывисто произнёс Харроу, и впервые Атилас увидел на лице мальчика что-то похожее на интерес.

Он сказал бы ещё несколько полезных слов с ещё большей нежностью, если бы не хлопнула входная дверь дома, и в комнату не ворвалась Ёнву с осунувшимся лицом и почти незаметными морщинами.

— Нам нужно поработать, — сказала она. Её голос звучал так, словно она хотела сказать: «Прекрати развращать мальчика».

— Может быть, подождёшь Камелию на кухне? — обратился Атилас к Харроу.

Мальчик не задавал вопросов и, казалось, даже не задумывался о том, почему его отослали на кухню, вместо того чтобы оставить в комнате, где он находился до появления одной из них. Он просто кивнул, встал и вышел из солнечной компоты.