За Усами
Шрифт:
Ёнву глубоко вздохнула, прежде чем убрать телефон, и сказала:
— Ты мне не нравишься.
— К счастью для нас, нам не обязательно нравиться друг другу, — напомнил он ей, прислонившись бёдрами к кухонной раковине и наслаждаясь теплом последних солнечных лучей, падавших на его плечи из открытой двери, ведущей в сад. — Надеюсь, ты сможешь организовать свои переговоры в наиболее удобном для тебя месте?
— Ты имеешь в виду, на вилле? Конечно. Что думаешь о силовиках?
— Они очень старались заставить себя поверить, что ты виновна.
— Да, так я
— Ты действительно думаешь, что они будут?
Ёнву изобразила ту же презрительную улыбку, что и раньше.
— Только если я продолжу подталкивать их, а ты будешь придерживаться своей истории. Я хотела бы знать, почему они вообще пришли за мной: они могли подставить кого угодно, если всё, что им было нужно, — это быстрый ответ от кого-то, у кого не было такой защиты, как у большинства кумихо.
— Вопрос, на который мы, без сомнения, найдём ответ, когда будем искать нашего убийцу, — сказал Атилас. — Думаю, мы можем исключить любого человека, не так ли?
— Нет, — резко ответила Ёнву. — Мы не можем никого исключать. Девушка-человек выходит замуж за мужчину-кумихо в том же зале, где было найдено тело без печени? Люди — наши первые подозреваемые.
— Боюсь, я не совсем понимаю.
— Кумихо не рождаются, ими становятся. Каждый из нас когда-то был человеком, которому пришлось убить и съесть печень пяти человек.
Атиласу потребовалось несколько мгновений, чтобы усвоить эту конкретную информацию, его разум открылся и расширился, чтобы добавить её в расширяющуюся сеть возможностей, которые он не мог полностью предотвратить от проникновения в свой разум. На самом деле у него не было намерения делать что-то большее для этого расследования, кроме как умиротворять Ёнву, пока не появится более подходящий способ защиты — и при этом представлять себя в наилучшем свете перед интересующей его стороной на собственной свадьбе.
Он задумчиво вздохнул и предложил:
— Тогда, возможно, нам следует поговорить с невестой, а не с женихом. Человек не должен представлять для нас особых трудностей, когда дело доходит до расследования.
— Я так понимаю, ты никогда не видел, чтобы кумихо защищал свою пару, — сказала Ёнву. — Проблема будет не в человеке, а в её паре.
— Ну и дела, — мягко сказал Атилас. — Без сомнения, есть способы обойти такую защиту. Полагаю, что лучше всего было бы использовать более мягкий подход, но людей не так уж трудно обойти, когда это необходимо.
— Давай разберёмся, — сказала ему Ёнву, когда зазвонил её телефон. Она достала его из кармана, взглянула на светящийся экран, а затем снова выключила экран, используя его как указатель в его направлении. — Если ты причинишь вред кому-нибудь из людей, пока я рядом, я перегрызу тебе горло. И если ты не будешь осторожен с невестой, жених сделает это за меня.
— Запомню, — сказал Атилас. Его искренность была вызвана скорее тем, что ему было интересно узнать, что явно кровожадный кумихо защищает людей, чем каким-либо чувством самосохранения. — Кстати, у меня нет намерения причинять вред людям.
Он произнёс
— Думаю, тебе лучше выйти.
В той части кухни, на которой остановился взгляд Атиласа, было чуть более тихо, но ни звука.
Он сказал:
— Ты оставила дверь в сад открытой, и я вижу, как твоя магия просачивается из шкафа.
Последовало ещё мгновение тишины, прежде чем в шкафу что-то зашевелилось, и маленькая дверца распахнулась, открыв тёмные глаза на худом белом лице и чёрные волосы, которые были слишком длинными.
— Это не магия, — сказал мальчик. В его голосе, как и в голосе экономки и мальчика-студента колледжа наверху, слышался до боли знакомый акцент. Он также был удивительно ровным; скорее отсутствие жизни, чем её признак. — Тебе, наверное, не стоит к нему прикасаться.
— Боже мой, — сказал Атилас. — Похоже, мне действительно повезло, что меня окружают люди с австралийским акцентом. Выходи: я не собираюсь тебя убивать.
В этих тёмных глазах не было облегчения. Мальчик сказал:
— Хорошо, — и вылез из шкафа.
Его долговязое тело было таким же худым, как и лицо, и, казалось, свисало почти так же, как и волосы. Атилас знал о признаках недоедания — когда-то у него было тело, очень похожее на тело мальчика, и он достаточно насмотрелся на нищету на службе у первого лорда Серо, чтобы быть хорошо знакомым с тем, как это выглядит. Он также был хорошо знаком с тем, как мальчик, вставая, опускал рукава далеко за свои костлявые запястья и машинально поднимал одну руку к воротнику, чтобы убедиться, что он по-прежнему застегнут высоко и плотно на шее. Синяков видно не было, но плечи мальчика были слегка сутулыми, что защищало правую часть живота.
Атилас снова поднял глаза к лицу мальчика и обнаружил, что, пока он рассматривал его, тот смотрел на него без всякого выражения — почти не мигая, — словно ожидая приказаний. Это разбередило горькую рану где-то в глубине его сознания, на которую он не обращал внимания, если мог этого избежать.
Он увидел своё отражение в тёмных глазах, смотревших на него снизу вверх, и почувствовал, как его брови на мгновение приподнялись. Вместо того чтобы что-то предпринять с этим горьким, уязвлённым чувством, он спросил:
— Кто ты?
— Я Харроу.
— Ты человек?
— Да.
— Что ты видишь, когда смотришь на меня?
Харроу послушно ответил:
— Каштановые волосы, серые глаза и коричневый костюм со следами крови.
— Очень любопытно, — сказал Атилас. Этот мальчик, каким бы человеком он ни был, очевидно, мог видеть сквозь чары; он также распознал голубую кровь, несмотря на её цвет. Это была работа экономки? Если нет, то понимала ли она, по крайней мере, что это за ребёнок?
— Ты сказал, что то, что я видел не было магией — тогда что же это?