За синей птицей
Шрифт:
— Ну вот, скоро и конец, — сказал Белоненко. — Пишите: «Известный всем, а вам пока неизвестный Леха Птенчик». Все. Давайте сюда.
Марине казалось, что она слышит, как сопит Алешка, и видит его растерянное лицо. Белоненко сказал:
— Слово «известный» пишется с буквой «т», а вы ее пропустили. Но, в общем, написано грамотно.
Зашуршали какие-то бумаги. Наверное, капитан спрятал написанное Алешкой в папку.
— Зачем вы лезете в петлю, Медведев? — уже другим тоном сказал Белоненко. — Неужели вам так хочется получить добавочный срок или, в лучшем случае, быть отправленным
Он опять стал ходить по кабинету.
— Расскажите лучше правду. — Шаги замерли. — Каким образом удалось Глебову уговорить вас пойти на это свидание?
Опять заскрипел стул. Наверное, Алешка переменил положение. Но ответа не последовало.
— Значит, не хотите отвечать? Ну, а что, если бы кто-нибудь из надзора случайно заглянул в сушилку и увидел бы там вас и Воронову? Как вы думаете, неприятности были бы только для вас? Ведь и Вороновой пришлось бы отвечать за нарушение лагерного режима… Хотя она, кажется, не была намерена отвечать на вашу пылкую любовь.
— Да никакой у меня к ней любви нет, гражданин начальник! — В голосе Алешки звучало отчаяние, — Я думал — землячка… Поговорю, порасспрашиваю…
— Эх, Медведев! — с досадой прервал его Белоненко. — Ну зачем вам потребовалось идти в какую-то сушилку, чтобы поговорить с землячкой? Разве у нас запрещено разговаривать с женщинами? И какая нужда заставила вас выполнить требование Глебова? Молчите? Ну что ж…
Шаги его прозвучали у двери, где сидела Марина. Она поднялась.
— Войдите, Воронова.
Увидев Марину, Алешка встал от удивления, уронив на пол кепку. Это был широкоплечий, высокого роста парень лет двадцати четырех, с коротко подстриженными волосами, в черной косоворотке, ворот которой был расстегнут. Глаза у него были светло-голубые, широко расставленные. Он стоял в напряженной позе, опустив руки, растерянно моргая глазами.
Белоненко указал глазами на стул и, когда Марина села, спросил, чуть-чуть улыбаясь:
— Вы знакомы? Садитесь, Медведев…
Алешка сел и опустил глаза. Марине стало жаль его.
— Свиданье-то состоялось? — Казалось, Белоненко решил не щадить несчастного парня. — Кстати, в каком часу вы встретились? — спросил он Марину.
— Сразу после отбоя.
— И долго вы там были?
— Ну, минут пятнадцать…
— Расскажите, пожалуйста, Воронова, что вам говорил Медведев. Конечно, помимо интимных вопросов…
— Интимных вопросов не было, — улыбнулась Марина. — Алеша вовсе и не влюблен в меня. Записку писал не он, а Глебов.
Алеша сделал движение, но Марина продолжала:
— Все равно я все расскажу. И напрасно вы так упорно выгораживаете Глебова. Гражданин начальник, — повернулась она к Белоненко, — дело в том, что Медведев был вынужден выполнить то, что ему сказал Глебов. Они играли в карты, и он проиграл.
Белоненко быстро взглянул на Алешу:
— А вы в какую игру резались, Медведев? В стос или тэрс?
— Не
— Ну, вот видите — воровского языка не знаете, а кличку себе присвоили! Да и кличка какая-то неудачная. Какой же вы Птенчик? Это Глебов придумал?
— У меня нет клички, — не поднимая глаз, ответил Алеша.
— Есть, — жестко сказал Белоненко. — И я постараюсь, чтобы о Птенчике узнал весь лагпункт. Это мы сделаем на поверке. На вечерней общей поверке на площадке, — подчеркнул он. — Над вами будут смеяться, Медведев, а смех иногда бьет гораздо сильнее, чем самое оскорбительное слово.
— Ему и без того тошно, гражданин начальник, — решилась вмешаться Марина.
Белоненко мельком скользнул взглядом по ней.
— Ему еще не совсем тошно, Воронова. Расскажите, Медведев, каким образом вам удалось пройти в женский барак и положить под подушку Вороновой записку? Ведь записка была под подушкой?
— Под подушкой, — ответила Марина.
— Ну, ясно — куда еще можно было положить ее, чтобы адресат нашел? А для того, чтобы положить записку, надо знать место, где спит Воронова. Откуда вам это было известно?
— Не ходил я в барак, гражданин начальник! И записки этой не читал! — с отчаянием воскликнул Алешка и встал со стула. — Мне Мишка говорит: «Иди после отбоя в сушилку и побудь вон с нею, — он кивнул на Марину. — Хоть десять минут побудь». Я ему говорю: «А что я там с ней делать буду?» Он говорит: «Потрепись о чем-нибудь». А я спрашиваю: «А если дежурняк застанет?» Он сказал: «Не твое, говорит, собачье дело. Проиграл — умей отыгрываться. Я, говорит, того и хочу, чтоб дежурный вас застал. Опозорю ее, говорит…».
— Так, Медведев. Все ясно. — Белоненко нахмурился. — Нужно сказать, однако, что Глебов прав: коль проиграли, нужно расплачиваться. А вы что — давно в карты играете?
— Не играл я ни в какие карты… — Алешка переступил с ноги на ногу.
— Да вы садитесь, Медведев. В ногах, говорят, правды нет. Значит, никогда не играли? И вдруг решили играть? Да еще как — «на интерес»! Между прочим, вы раньше были на лагпункте, где начальником майор Серегин? Помните заведующего баней Хабибуллина? Спокойный такой дядя, лет сорока?
Алеша кивнул:
— У него срока оставалось три месяца. Теперь уж, наверное, дома. Хороший был мужик… Честный.
— Да, хороший. И срок у него действительно закончился. Но вот когда он домой придет и каким придет — это еще неизвестно. Второй месяц лежит Хабибуллин в нервной лечебнице…
— А что с ним случилось, гражданин начальник? — захлопал глазами Алеша. — Ничего у него по нервным болезням и не замечалось.
— Он связался с блатными, Медведев. Может быть, вот так же случайно, как вы с Глебовым. Но ваш партнер — просто мелкий мошенник, и дальше фляги самогона и глупых записок его фантазия не идет. А Хабибуллин нарвался на людей другого сорта. Он проиграл им все, что имел, и даже то, чего не имел, что ему не принадлежало: казенное белье, которое хранилось в кладовой бани. И тогда воры поставили ему условие: последняя игра — или он отыграет все, или должен будет совершить убийство.