За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

Кирпич был вынут, и тяжелая металлическая шкатулка уже находилась в руках мужчины, когда в дверях появились вооруженные люди, и раздалась команда: «Руки вверх!».

В дальнейших событиях Соня разбиралась плохо. Так и не поняла она: случайно попали они под «облаву» или за ними следили. Судя по тому, как один из оперативников кивнул мужчине и сказал: «Вот и встретились, Домовой…» — Соня могла догадаться, что этот человек с искалеченной рукой был давно знаком оперативнику и что за квартирой, где он обитает, все время следили. Но теперь ей было уже все равно. «Только бы не в ту колонию… — тоскливо

думала она. — Только бы не к капитану Белоненко». Но следователь прямо сказал, что ее отправят обязательно в ту колонию, где она была.

Когда Синельникова прибыла в знакомый ей лагерь и вошла в пересыльный барак, она лицом к лицу столкнулась с Гусевой. В числе других заключенных ее отправили «вне лагеря».

Несколько минут они смотрели друг на друга — Соня испуганно, Гусева растерянно. Потом бывшая староста бросилась к ней, схватила за руки и, молча, потащила в дальний угол.

Через несколько минут весь барак был поднят на ноги пронзительным воплем, раздавшимся из угла. Женщины бросились туда.

Гусева сидела на нарах поджав ноги, раскачивалась и рвала на себе волосы.

— Ограбили, ограбили… всю жизнь… шкатулочка… — твердила она. Глаза ее смотрели в одну точку, она никого не узнавала. Ее отвели в стационар, а перепуганная насмерть Соня еле дождалась теплушки, которая доставила ее в колонию.

— Нет, — холодно сказал Белоненко, — ты не рассчитывай на мою жалость, Синельникова. И слезы твои на меня не действуют. Я выслушал твою историю, прочитал обвинительное заключение вот здесь, — он указал на распечатанный пакет, — и больше мне с тобой говорить не о чем. Теперь иди и рассказывай все твоим бывшим подругам и товарищам. Не знаю, что они тебе скажут…

Соня зарыдала:

— Они запрезирают меня… Житья не дадут…

— Ну что ж, получишь то, что заслужила. Сама виновата. Иди.

Когда за ней закрылась дверь, Белоненко несколько минут ходил по кабинету, словно забыв о находящихся здесь же Горине и Левицкой.

— Как это все ужасно… — тихо сказала Галина Владимировна. — Мне жаль ее…

— Мне тоже. — Белоненко остановился. — Но она об этом не должна знать.

Толя Рогов сыграл на баяне все песни, которые знал. И все пели, даже Антон Иванович, хотя на душе у него было совсем не весело. Петя Грибов уезжал вместе со всеми, а ему нужно было заканчивать свой срок в Энском лагере. Обняв плечи прижавшегося к нему мальчика, Антон Иванович в сотый раз говорил ему, что все будет хорошо, и как только он освободится, то приедет за Петей.

— Капитан там тебя куда-нибудь пристроит, пока я не освобожусь. Тебе всего полтора месяца меня ждать придется… Не оставит тебя капитан, у нас с ним все договорено.

Петя молчал и только крепче сжимал руку своего друга.

— И Галина Владимировна мне обещала, и Марина тебя не оставит. Не одни мы с тобой расстаемся. Так ведь ненадолго это. Если люди захотят встретиться, значит, будет по-ихнему… — И снова гладил жесткой своей ладонью стриженую голову Пети.

А Марина в это время тоже в который раз напоминала Маше о том, чтобы не забыла она данного слова.

— Приезжайте вместе с Шуриком и Галочкой… Нечего вам там на этом Сучане делать. Мне очень тяжело будет без тебя… Приедешь, да?

И Маша уверяла, что приедет

обязательно, если только Саню отпустят с шахты. Но в глазах Маши была печаль. Она думала о том, что не всегда бывает так, как хочешь и как намечено тобой. Мало ли как повернется жизнь, мало ли что может случиться?

Прощальный вечер в лесу все-таки не был особенно оживленным, хотя и закат был щедрым на краски, и песни звучали дружно, и воспитанники строили планы дальнейшей жизни на новом месте. Белоненко рассказал всем, что разместятся они на берегу большой реки, что работать там придется с утра до вечера, потому что многое разрушено войной, но что там каким-то чудом уцелели фруктовые сады, которые он видел в полном цвету.

Потом мальчики снова обратились к капитану с просьбой зажечь прощальный костер.

— Мы — небольшой, Иван Сидорович… Никто не увидит, — уверяли они.

— Да что там, товарищ капитан! — махнул рукой Свистунов. — Пусть зажигают. В Управлении уже сняли затемнение, — значит, и костер можно.

Белоненко не успел ответить, а в центре поляны уже вспыхнула золотистая змейка и поползла по сухим веткам.

— Уже и веток успели натащить? — удивился капитан.

— А это они еще с утра, — объяснил комендант. — Место уж очень хорошее для костра.

Белоненко подозрительно посмотрел на него:

— Уж не с твоей ли помощью, тезка, было это место выбрано?

— Так ведь они что задумали, Иван Сидорович! Сложим, говорят, костер у могилки под самой елью. Насилу доказал, что этого никак нельзя делать — там же вокруг деревья да валежник. А здесь — самое подходящее.

Они поговорили еще о каких-то незначительных делах, вспомнили, как начинали свое трудное дело с малолетками, пошутили даже над чем-то… Но так и не удалось им скрыть друг от друга своей грусти. Иван Васильевич не обещал капитану приехать к нему, Белоненко не звал к себе коменданта. Они знали, что если и встретятся когда-нибудь, то без всякого уговора. А может быть, и никогда не встретятся.

В далекий край товарищ улетает, Родные ветры вслед ему летят…

Это Маша Добрынина запела недавно разученную песню, и Толя Рогов, склонив голову к мехам баяна, стал тихо аккомпанировать ей, еще неуверенно подбирая мотив.

Костер разгорался все ярче, а вокруг становилось все темнее, и деревья слились в сплошную стену, скрытые в своем подножии кустарником.

— Как будто мы — перед походом… — сказал кто-то рядом с Белоненко.

«Перед большим и трудным походом…» — подумал Иван Сидорович.

Пройдет товарищ все фронты и войны, Не зная сна, не зная тишины. Любимый город может спать спокойно, И видеть сны, и зеленеть среди весны…

Через час костер потушили. Возвращались обратно притихшие и задумчивые. В последний раз прозвучал над бараками сигнал «отбой».

Тишина… Все уснуло. И только в окне капитана Белоненко горит свет.

КОНЕЦ

Москва

1958–1961