За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

«Жизнь подростка, — думал Белоненко, — проходит в семье и школе. В школе все ученики имеют равные возможности для получения знаний, приобретения трудовых навыков, дисциплины и организованности. Конечно, равнять всех ребят под одну линейку нельзя: они могут быть и способными и неспособными, восприимчивыми или невосприимчивыми, и педагог передает свои знания всему классу в целом, не выделяя никого в отдельности. Педагоги тоже разные. Но пусть даже плох и бездарен учитель, классный наставник, директор школы. Пусть плохо работает общественная организация школьного учреждения. Можно даже взять для примера самую отстающую школу — все равно из этой школы выйдет девяносто девять процентов здоровых и

честных ребят. И девяносто девять выходит из любой другой школы. А почему не все сто? Почему при всех прочих равных условиях остается все-таки один процент? Кто виноват в этом? Школа? Нет, — отвечал себе Белоненко. — Значит, родители? Да, родители…».

Это был суровый вывод. И если Белоненко пришлось бы поделиться этим выводом с родителями тех подростков, которых он встречал в отделениях милиции и детских комнатах, они, вероятно, были бы возмущены, оскорблены и обижены мыслями Белоненко по этому поводу. Они сказали бы: «Какая мать, какой отец враг своему ребенку? Неужели мы хотели, чтобы он стал преступником?» Они обязательно сослались бы на влияние «улицы», дурных товарищей, на свою занятость и, конечно, добавили бы: «А что смотрит школа?» Но ведь школа «смотрит» только в стенах школы, а не во дворах, не на «улице», которая, по словам родителей, портит и губит детей.

Но Белоненко знал, что нужны очень веские доказательства вины родителей в преступлении, совершенном детьми, чтобы сказать им: да, вы виноваты и должны отвечать за свою вину.

Посещать отделения милиции, беседовать с работниками детских комнат, присутствовать при допросах несовершеннолетних — разве этого достаточно, чтобы уяснить, хотя бы только для себя, откуда преступление рождается и кто виноват в его рождении? Это поверхностное «знакомство» могло повлечь за собой столь же поверхностные выводы и годилось разве только для легковесного детектива. Нет, не романтика «преступного мира» и не слезливое сочувствие к «заблудшим» руководили Белоненко, когда он размышлял о возможности своего участия в решении этого вопроса. Не беседовать здесь надо и не ограничиваться присутствием при допросах. Надо было ежедневно, на протяжении долгого времени общаться с несовершеннолетними, терпеливо и настойчиво изучать каждого, понять их психику, осторожно и ненавязчиво заставить подростка рассказать все — от первого шага, сделанного к преступлению, до причин, толкнувших его на этот шаг. И тогда судьба его перестанет быть «белым пятном» для того, кто поставит перед собой цель проявить эти белые пятна. А чтобы человек к тебе пришел и рассказал, надо, прежде всего, чтобы он тебе верил и уважал тебя, видел в тебе не только начальника — пусть даже самого доброжелательного, но друга и товарища. Да, товарища.

…Белоненко отложил телефонограмму и задумался. Итак, через неделю он сдает свой лагпункт лейтенанту Морозову. Ну что ж, Павел Васильевич замена хорошая. Этот не развалит того, что с таким трудом создавалось в течение четырех лет.

Каких только людей не приходилось ему встречать у вахты! Сколько долгих часов просиживал он в своем тесном кабинете, изучая дела вновь прибывших! Сколько судеб и жизненных путей угадывалось им в бесстрастных обвинительных заключениях и приговорах. Какие глаза смотрели на него с фотокарточек — угрюмые, дерзкие, наглые, злые… Такими запечатлел их тюремный фотограф — в профиль и анфас.

И сколько рук пожал капитан Белоненко через некоторое время у той же самой вахты, желая человеку счастливого пути и ясной жизненной дороги. Кажется, не было в стране республики, откуда бы не приходили к нему письма. И если бы когда-нибудь поручили Ивану Сидоровичу Белоненко какой-нибудь трудный фронт работы — таежный лесоучасток, или новый совхоз, или строительство любого объекта, — он был

бы уверен, что по его приглашению приедут многие и многие из тех, кто пишут ему, и даже те, которые не пишут. Приехали бы с семьями, с домашним скарбом, с деревянными чемоданами и сундучками. Может, даже с кошкой или собакой, которую ребятишки никак не могли бросить. Приехали и стали бы валить деревья, строить дома, клубы, школы, мастерские.

И, желая бывшему преступнику «счастливого пути», Белоненко вкладывал в это обычное пожелание очень большой смысл. И если пути многих его воспитанников были не безоблачно счастливыми, то, во всяком случае, новыми и честными. Но не всегда было так. Не все уходили в новую жизнь с обновленной душой и твердой волей. И случалось, что, принимая у вахты вновь прибывших, Белоненко замечал знакомое лицо и глаза, избегающие его взгляда. Это было самым тяжелым. «Значит, — думал он, — я проглядел. Не добился того, чего обязан был добиться. И моя вина, что в личном деле человека стоит пометка „рецидив“ — повторное преступление».

Состав преступления… Убийства: на почве ревности, из мести, в состоянии опьянения, с целью грабежа… Мелкие и крупные аферисты, спекулянты, растратчики, воры и воровки… Капитан Белоненко очень хорошо знал классификацию этих «профессий». Для него не был тайной воровской жаргон, он знал все, что входило в изуверские «законы» преступного мира. По каким-то неуловимым признакам он без труда разбирался, в какой области «специализировался» тот или иной арестованный.

Капитану приходилось работать в режимных мужских лагерях, где содержались люди, потерявшие человеческий облик, забывшие, что такое родина, долг, совесть, вспоминавшие слово «мать» только в сочетании с самыми изощренными ругательствами.

Да, этих людей надо изолировать от здорового общества. Но прежде их нужно было обнаружить, выследить, поймать с поличным — «взять на деле». Их нужно было допрашивать — долго, упорно, настойчиво.

Белоненко работал в уголовном розыске. Он знает, что такое борьба с преступным миром. Дважды его привозили с оперативного задания без сознания, три раза он истекал кровью от удара финки; однажды пуля бандита просвистела на миллиметр от его виска. И все же он упорно и настойчиво продолжал свою опасную работу, о которой так мало и так неверно знают те, ради которых он рисковал жизнью.

Он присутствовал на допросах, втайне приходя в бешенство от наглых, хитрых, дерзких или нарочито глуповатых ответов подследственных. В юности его восхищала и удивляла железная выдержка следователей. Немало времени прошло, прежде чем он выработал в себе такую же выдержку, такое же упорство, такую же обдуманную последовательность каждого движения, каждого слова и взгляда.

Он бывал в залах, где происходили судебные заседания, прослеживая до последнего акта трагедию человека, поправшего законы общества. Он слушал суровые и торжественные слова: «Именем закона…», видел, как изменяется лицо у самого, казалось бы, закоренелого негодяя, когда звучали в зале слова обвинительного заключения и приговора.

Вот и окончен последний акт драмы. Осужденного берут под конвой. Пустеет зал. Расходятся по домам неродные заседатели, усталый прокурор и защитник. Уборщица подметает помещение — она тоже спешит домой, к своей семье, к детям.

Все кончено. Именем закона…

На этом, как правило, ставят точку авторы детективных романов. Порок наказан, справедливость торжествует.

Но неужели никто из присутствующих в зале суда, никто из авторов и читателей детективов, где разоблачаются и наказываются преступления, никто из них не подумает, что — нет! Еще не все кончено! Неужели они не понимают, что окончено дело о преступлении, но не дело о человеке, совершившем преступление?