Югана
Шрифт:
– Ох и достанешься же ты кому-то, Богдана, зацелует тебя до смерти, до сладкого хруста все твои косточки разомнет…
– Ну уж, так и… – еле сдерживая смущенную улыбку, ответила Богдана.
– Вот тебе и уж, как у мужика гуж… Двадцать седьмой годочек тебе – пора… Как заиграет кровь-то молодая, так сама, девочка моя, сгребешь мужика…
– Таня, – спросила Богдана, чтоб переменить тему разговора, – что такое «Гимн Солнцу»? Почему картина Андрея должна называться именно так?
– Это все причуда Юганы. У женщин племени Кедра был такой обычай: если девушка желает иметь крепкого здорового ребенка, а кто этого не желает, то она должна до
– Понимаю. А почему картина не получается у Андрея?
Таня вдруг с еле уловимым недружелюбием ответила:
– Пригласим Андрея к себе в баню, и пусть он с тебя рисует языческую женщину для «Гимна Солнцу», а я буду караулить, охранять тебя.
– Охранять? От кого и зачем? – удивилась Богдана. Настороженным женским чутьем она уловила в голосе Тани ноту ревности. Оказывается, Таня может быть не только внимательной, гостеприимной, но и ревнивой, когда нужно защищать право на мужчину, который ей нравится. «Но нравится ли она ему?» – спросила себя Богдана.
Югана с Галиной Трофимовной Чарымовой шли к бане не спеша: у одной под мышкой зажат маленький сверток, у другой – веник из молодых, свежих ветвей березы и целлофановый мешочек с мелко насеченной ромашкой и другими душистыми травами. Вблизи бани Югана услышала смех Тани и Богданы.
– Над чем это наши молодушки животики надрывают? – удивленно спросила Галина Трофимовна и, покачав головой, громко сказала, открыв дверь предбанника:
– С чего это вы, сударушки, смех горохом рассыпаете по бане и вокруг?
– Ой, не говорите и не спрашивайте, – отдышавшись от смеха, ответила Таня. – Намылись, запарились до того, что хлебный дух на волю запросился…
Югана замерла у открытой двери. Богдана стояла у зеркала обнаженная и расчесывала костяным гребнем волосы. «Хороша Богдана! Шибко красивое и крепкое у нее тело. Неужели Шаман такую девку проспит, прозевает?»
На молодую весеннюю травку, на молодые листочки берез и осин, на все хвойное покрывало тайги юганской не выпала нынче роса, не запотели окна деревенских изб от теплого, парящего утренника, не окропило ночную землю влагой – быть днем грозе или проливному дождю: вороны на береговой изгороди с утра нахохлились, распушились в каком-то ожидании.
Югана стояла за спиной Андрея Шаманова и рассматривала портрет, только что заключенный в новую кедровую рамку. Эвенкийка ждала, когда новая работа займет место на стене. Больше года бился Андрей Шаманов над портретом старейшины Кайтёса Ильи Владимировича Заболотникова. Сколько раз Андрей чувствовал свое бессилие, недовольствие, временами хотелось бросить работу, но через неделю, месяц он снова возвращался к ней, и опять что-то не ладилось, и незаконченный портрет уходил в боковую комнату-темнушку. А вчера словно выросли у художника крылья, будто душа его омолодилась и запела, а руки эту песню души воплотили в образе языческого русского жреца Перуна Заболотникова.
Андрей Шаманов отошел в сторону от портрета и сел на табуретку. Югана тоже отошла, встала рядом с Андреем.
– Хо, Шаман ладно красками говорил! Человек русского племени Перуна идет лицом и грудью против ветра. Его длинные волосы ветер кидает как дым. – Югана говорила на эвенкийском
– Ты у меня, Югана, что искусствовед! Как расписала холст, хоть сейчас отправляй его в томский музей, – улыбнулся Андрей и, поднявшись с табуретки, направился к портрету, закрыл его лоскутом цветастого ситца. – Поеду-ка я, Югана, сегодня на рыбалку. Наверно, после обеда будет дождь или гроза. Хорошо бы поставить сети, глядишь, гром-батюшка поднагонит в сети пугливую рыбку, как зайцев в плетеный загон.
– Хо, какая рыбалка? – удивилась эвенкийка. – Югана давно Шамана просит, чтобы он сделал картину «Гимн Солнцу». У Шамана есть на картине голая женщина, у нее лебединая шея, высокая грудь и шибко хорошие бедра, ноги. Но нет у голой женщины лица, оно спрятано в волосах. Как можно так? Женщина совсем молчит на картине. А ведь она должна смотреть на утреннее солнце и говорить с ним…
– Ох, Югана, замучила ты меня с этим «Гимном Солнцу», нет покоя от тебя. Можешь ты понять, наконец, что не получается у меня «обнаженка». Нет желания давать напоказ людям то, что из века в век считается у женщин святым, затаенным…
– Хо, разве может женщина стыдиться своего сильного и красивого тела? Разве может женщина стыдиться своего желания забеременеть от мужчины? Пусть картина Шамана зовет женщин зачинать детей так же, как зачинается новый день от утренней зари в безоблачной синеве высокого неба. Все женщины должны зачинать детей в шалаше богини Умай-Катун, покровительницы женской красоты и материнства…
– Ладно, Югана… Как только появится у меня настроение, попытаюсь закончить «Гимн Солнцу», твой персональный заказ, – сказал Андрей, но неопределенно, лишь бы отговориться от упрямой эвенкийки.
– Нет, вождь племени Кедра будет сегодня делать лицо голой женщины! – в голосе Юганы чувствовалась скорее не просьба, а что-то вроде приказа. – Югана разговаривала с Богиней-Богданой…
– Ты показывала этот холст Богдане? – удивился Андрей Шаманов, – Ну, Югана, я даже не знаю, что тебе сказать…
– Говорить Шаману ничего не нужно. Югана все сказала Богине. И Богиня будет отдавать свое красивое лицо Шаману для картины «Гимн Солнцу». Если надо Шаману будет, то Богиня сбросит с себя платье и покажет вождю племени Кедра свою белую грудь, которой она будет кормить своих будущих детей; она покажет Шаману свой тугой живот, который будет всегда счастливым, потому что в нем будут зарождаться ее дети…
– Хватит, Югана, меня уговаривать. Еще не хватало, чтоб я Богдану вгонял в стыд и краску… – недовольно проговорил Андрей.