Югана
Шрифт:
– Хо, у Шамана холодная кровь! Шаман не умеет рисовать «Гимн Солнцу»… Вон Богиня сама идет в дом вождя племени Кедра, – ткнув пальцем в сторону окна, сказала Югана и, повернувшись, молча вышла за дверь. Заскрипели половицы, пискнула дверь на старых петлях.
– Андрей, что тут у вас случилось? – переступая порог, спросила Богдана. – Югана встретила меня у калитки и сказала, что ты больной и чтобы я была около тебя весь день.
– Да, я больной, Богдана. Диагноз болезни поставила мне Югана: «у Шамана холодная кровь». Ну что же ты стоишь? Раз пришла, садись на этот стул, снимай платье, и я буду с тебя делать «Гимн Солнцу», – с обидой сказал Андрей и в то же время клял себя
– Да, Андрей, я готова выполнить твою просьбу… Согласна на то, чтоб ты…
– Прости меня, Богдана.
– За что, Андрей?
– Я сделаю, Богдана, «Гимн Солнцу»!
К вечеру грянул могучий гром. Первый весенний гром. Крупные, густые капли дождя робко застучали по тесовым крышам деревенских изб, потом хлестнул пробойный, косой дождь.
Югана с Галиной Трофимовной вышли на крыльцо. Дождь начал утихать. Но верховой ветер гнал тучи, косматил, дыбил их.
– Куда, Югана, торопишься? Посидела бы у меня еще, зачем мешать Андрею и Богдане… – сказала Галина Трофимовна.
– Хо, како там мешать. Вечер уже скоро. Половину дня гостила Югана в доме Чарыма, – ответила эвенкийка и, немного подумав, сказала: – Богдана в бане плохо волос мыла. Забыла Таня сказать ей, что кисельное мыло надо мешать с водой, в которой прела зола. Югана пойдет, подставит к водостоку крыши большую бочку для небесной воды. Вода будет мыть голову, лицо и волосы Богини.
Издавна считается у юганских аборигенов, что мыться в бане «первогромной» водой очень полезно – она исцеляет от всех болезней, а девушкам несет красоту, здоровье. На первогромной воде можно знающей девушке или женщине нашептать языческую молитву – присушить любимого; сроднить полюбленного с собой, как ветер с тучей, гром с молнией.
Югана ополоснула бочку и поставила под желоб, не спеша поднялась на крыльцо, скинула плащ с капюшоном, отряхнула и повесила на пристенный рогульник. Постояла немного на крыльце, осмотрела небо. Гроза обещала быть затяжной – тучи сытыми лосями сшибались незримыми рогатыми лбами, и грохотали, ревели небесные быки – на землю летели огонь, искры.
Девичья душа – вековечный тайник, никто и никогда туда не заглянет и не полюбуется бессмертным огнем любви. Налетел на Богдану безудержный порыв, а тут еще молнии одна за другой всплескивались. И при каждом всхлесте молний в полумраке мастерской Андрея Шаманова Богдана видела на холсте себя, свою душу, одухотворенную сказочной кистью художника, освещенную всполохами, и чувствовала в себе бессмертие древнейшего русского рода. Она, Богдана, кровинка от кровинки тех славянок, которые воплотились в образе языческой Роженицы-Роданы, и ей поклонялись мужчины-воины, мужчины-вожди.
И в эти мгновения она видела перед собой не Андрея Шаманова – художника, а вождя и жреца древнего языческого племени Кедра; вождя, который души людей мог делать бессмертными и зримыми для грядущих поколений. Он, вождь племени Кедра и жрец-художник, был мысленно ее в эти минуты; был далеким и неземным, о котором она мечтала, и в то же время был близким, земным мужчиной.
Андрей Шаманов отвечал на взгляды Богданы доброй, нежной улыбкой… Он колебался, он был растерян. Богдана ослепила его своей женственностью, своей неповторимой русской красотой. Но Андрей не вспыхнул бешеным, диким огнем близости обнаженного девичьего тела: душа его, с
Югана, входя в избу, плохо прикрыла дверь, и от порыва ветра дверь с силой ударилась о стену. С полки упали кастрюля и большой медный таз.
Богдана, словно опомнившись, застегнула на кнопки легкую ситцевую кофточку, поправила распущенные волосы.
– Хо, огонь неба хорошо светил Шаману! – глядя на картину, сказала эвенкийка, будто не замечая смущенно опущенные глаза девушки и радостную улыбку на лице Андрея Шаманова.
Югана села на табуретку, молча достала трубку, закурила. Взгляд ее был прикован к картине.
На самодельном подсвечнике из витых корней березы, в бронзовых подстаканниках, горели семь толстых свечей из воска; свечи уже догорали и вот-вот угаснут в жирных наплывах. Это свечное «солнце» было за туго натянутой ярко-алой марлей, и на картину падал свет вишневой зари.
– Хо, теперь «Гимн Солнцу» говорит у Шамана языком неба и урмана, языком девушки, мечтающей о материнстве. На картине в глазах Богданы много тепла, на губах сок любви и жизни. Хо, грудь и живот, плечи и бедра теперь стали другими на картине, чем раньше… Сейчас на картине у Шамана тело молодой женщины поет радостью; ей не стыдно свою грудь и живот показывать утреннему солнцу и просить у него небесную огненную кровь для будущего ребенка.
– Югана, – тихо сказала Богдана чуть дрожащим от волнения голосом, – я люблю… люблю вождя племени Кедра!
Слова Богданы, обращенные к Югане, доносились до Андрея, словно далекое эхо. Перед его мысленным взором была Лена. Далекая мертвая Лена не отпускала Андрея от себя даже в эти минуты: она присутствовала молчаливой тенью, сердитой молнией, громом и ветром. Последние дни он старался не думать о ней. Но это днем, а ночью Лена приходит к нему без стука и зова, целует его, ласкает и поет песни грусти. И он, как вспугнутый олень, очнувшись ото сна, еще долго видит ее перед собой, чувствует на своих губах ее губы. Днем, после таких ночных видений, Андрей надолго становился мрачным, искал уединения.
– Шаман и Богиня с Юганой завтра поедут в Кайтёс. Богиня будет женой вождя племени Кедра, – уверенно сказала старая эвенкийка.
Андрей подошел к окну, открыл створки. В комнату ворвался влажный воздух, дунул на догорающие свечи в красивом, развесистом подсвечнике из корней священной березы. Угасли восковые огарки, будто ножом срезало их трепетное пламя.
Глава четвертая
Стрела плавучего крана лениво поворачивалась из стороны в сторону, кидала ковш на баржу, груженную гравием. Хруст, поскрип стали о сыпучий камень. На грузовой пристани высилась гора привозного гравия. Гудки буксирных пароходов, мычание сирен теплоходов, стук дизелей, глухие выхлопы с дымными шапками – таким гудом, шумом встречает новый хлопотливый день обский берег поселка Медвежий Мыс.
В первой половине дня Агаша сидела за прилавком, посматривала в сторону пристани. Заметив знакомого мужчину, вышедшего из переулка от пристани, крикнула:
– Молодец-удалец Иткарушка! Откуда объявился в Медвежьем Мысе?
Иткар Князев подошел к Агаше, приветливо поздоровался. Смотрели они друг другу в глаза и понимающе хитровато улыбались.
– А я ведь, Иткарушка, тебя заметила, когда ты на пристанский вокзал прошел мимо меня, не признал… Лет-то уж прошло сколь – шестнадцать, не меньше. Не доводилось все видеться на встречных дорогах. А слух был о том, что ты в больших геологах ходишь на тюменской стороне, в Сургуте аль в Нефтеюганске…