Яд Версаля 2

Грин Эрика

— Этель, дорогая, этот перстень с редким бриллиантом, добытым в копях индийской Голконды, — наша фамильная ценность. Его носила и моя незабвенная Элизабет, — сэр Персиваль промокнул глаза платочком. — Теперь вы являетесь моей невестой, и когда мы обвенчаемся, и вы станете миледи, перстень будет по праву принадлежать вам.

Перстень был безумно красив и смотрелся на моей руке просто великолепно, особенно в отражении лучей знойного солнца тропиков. Но меня не покидало ощущение, что я присваиваю себе чужое. «Рене, мой сыночек, это всё только ради тебя!» — мысленно пыталась я оправдать своё решение.

—

Сначала наш корабль придёт в порт Бристоль, примерно к Рождеству, — рассуждал мой новоиспечённый жених. — Я разберусь там со своими торговыми делами по продаже золота.

— Золота? — удивилась я. — А я думала, что «Коронация» везёт из Вест-Индии табак. Даже на мешках имеется такое тавро.

— Мешки из-под табака, дорогая Этель, это вы верно подметили… — мой жених помолчал, как бы прикидывая, стоит ли говорить дальше. И зашептал заговорщицки, — Никто не знает, что в этих мешках мы везём золото! Да, дорогая, я очень богат! Скоро вы превратитесь в одну из богатейших миледи в Англии. А потом мы с вами уедем в моё имение Годсуон-парк неподалеку от Лондона. Вам там непременно понравится, дорогая Этель, он во многом напоминает Версаль.

При упоминании слова «Версаль» меня едва не затошнило, хотя я весьма устойчива к морской болезни. От него повеяло гнусными интригами и грязными сплетнями. Само это слово оставляло на языке привкус яда. Неужели мой пожилой жених всерьёз думает, что я по всему этому соскучилась?

И, честно говоря, меня поразило, что несмотря на свои пафосные романтические вирши, сэр Персиваль, оказывается, обладает твёрдой коммерческой хваткой.

«Нет, сэр Персиваль, не стану я с вами венчаться в Англии. Что-нибудь придумаю, лишь бы избежать этого венчания и добраться до Франции, к моему сыночку. Кстати, сэр Персиваль принадлежит к англиканской церкви, а я — католичка. Так что, к счастью, с венчанием ему придётся не спешить».

Так размышляла я, стоя у борта корабля и наблюдая, как белые кудряшки волн, разбегаются от судна, и всей грудью вдыхала свежий ветер. И стала невольной свидетельницей разговора между матросами и вертлявым камердинером сэра Персиваля — Джеймсом, который своими манерами разрушил все мои предыдущие впечатления об англичанах, которых я знала как сдержанных и степенных людей. Впрочем, я почти ничего не ведала о том, каковы англичане-простолюдины, ведь круг моего общения всегда ограничивался только представителями аристократии.

— Ну, ребяты, про порт-ройялских девок мне сказать нечего, кроме одного: огонь! — Джеймс причмокнул, сложив толстые губы в трубочку. — Особенно французские шлюшки! Наши английские девки толстозадые да малоповоротливые, и молвить ничего не могут толкового. А француженки… — Джеймс мечтательно закатил блеклого цвета глаза. — Это ж песня! Гибкие, тонкие, журчат там что-то по-своему, одни «сильвупле» да «манефик». Была там у меня одна зазноба. Шарлоттой звать. Ух! Не была бы шлюхой, увёз бы с собой! Но шлюху никак не можно. Хозяин не одобрит. Хотя свою невесту в том же борделе нашёл, — ухмыльнулся сплетник.

— Да иди ты!!! — присвистнул молоденький юнга. — Дык как же так-то? Он же лорд!

— Да уж больно она похожа на его жену-покойницу, прямо одно лицо, — продолжал смаковать Джеймс. — Я когда её увидел, чуть Богу душу не отдал со страху!

Ну, всё, думаю, мёртвые воскресли, как по Писанию…

Матросы дружно заржали.

— Доложился хозяину. А он прямо затрясся от радости. Ну и выкупил барышню у мадам Лулу. Та клялась, что девица в деле ещё и не была. Хотя «мамка» и сбрешет, недорого возьмёт.

— Ну, про бордели-то мы и сами неплохо знаем, — крякнул, закрутив седеющий ус Джим Смолл, бывалый боцман. — Да, братцы?! Кто еще не был в знаменитых борделях Джека Шпыня?!

Братцы радостно загалдели.

— Тут поинтереснее рассказы ходят, — насупился Смолл. — Говорят, в тутошних морях объявился некий пират, которого кличут Аидом. Вот это акула так акула! Самого Шпыня завалил и отправил к рыбам на дно. А его «Персефону» забрал себе и теперь на ней грабит все торговые корабли без разбора — голландские, французские, испанские, английские. И не понять, какого же он сам роду-племени, коли никого не щадит. Наверное, Морской дьявол обрюхатил какую-нибудь девку, она и понесла от него этого Аида, якорь ему в глотку!

Я слушала, затаив дыхание. В душе зашевелились вновь тяжелые воспоминания о пиратах-убийцах с Лайм-стрит и нехорошие предчувствия. Господи, как я ненавижу этих пиратов! Убийцы, грабители, жестокие животные! И этот Аид, наверняка, такой же! Хоть бы не встретить этого кровожадного дьявола на своем пути! Не хватит ли мне страданий, Господи?!

— И ведь, шельмец, — боцман с возмущением нахмурил выгоревшие на солнце брови, — выходит эта сволочь на торговые пути, как по писаному! Прямо будто ему капитаны перед рейсом доклады читают, когда, где и с чем пойдут! Фартит ему, заразе, как и Шпыню не снилось! Наверное, уже все трюмы забиты серебром да золотом.

Я кашлянула от напряжения, вспомнив разговор с сэром Персивалем о золоте.

Боцман напрягся.

— Тихо, ребяты! Никак мадама погулять вышла.

«Мадама», то есть я, решила вернуться в каюту, но тут ко мне подошел сэр Персиваль.

— Этель, дорогая, зашел к вам в каюту, а вы здесь, — сладко улыбнулся мой пожилой жених. — Если бы знали, как я жду того дня, когда мы обвенчаемся и мирно, в согласии заживём в Годсуон-парке. Днём мы с вами будем кормить уток и лебедей в нашем прекрасном пруду. А вечером сядем у камина, и я стану читать вам свои стихи, посвященные Элизабет и, конечно, вам. Еще у меня есть несколько стихотворений в подражание «Илиаде» и целый цикл, написанный под влиянием Вильяма Шекспира.

— Замечательно, — кисло улыбнулась я, представляя сию семейную пастораль. –

— Вашего сына, Этель, мы будем воспитывать в смирении и благочестии, чтобы в его чистое, непорочное сердце не проникли все эти французские веяния. Никакого мушкетерства — только Библия и строгое воспитание. Скорее всего, мы лет в семь-восемь отправим его в частную закрытую школу при монастыре. Там из него вырастят настоящего слугу Господа Нашего. Вы согласны, Этель?

Я рассеянно кивнула, но мыслями была далеко. Ничего не имею против благочестия и смирения, но в устах сэра Персиваля перспективы моего сына вырисовывались какими-то мрачными, лишёнными живого дыхания жизни. Я попыталась представить, что сказал бы на этот счёт Эжен. Нет, ему бы это не понравилось. Сын виконта де Ирсона не должен расти в монастырском цветнике, не зная жизни.