Я устала быть сильной
Шрифт:
– Но, ты же нашла в себе силы не говорить об этом на мой день рождения? Рафаэль даже мне не жених, но он был достоин того, чтобы присутствовать на празднике. Прости, мам, – усмехаюсь сквозь силу, – но со стороны папы это не забота, а издевательство надо мной. Проследи, чтобы он выпил таблетку от давления, хорошо? Я позвоню тебе завтра.
Мама сдержанно вздыхает, но больше не пытается меня образумить, лишь обнимает, когда я беру сумку и собираюсь выйти. Обнимаю её в ответ, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. Глубоко и медленно вдыхаю несколько раз, отстраняюсь и выхожу
Отец стоит, упершись в перила ладонями, и демонстративно смотрит вдаль, не оборачиваясь на хлопок двери, а Рафаэль ждёт меня на выложенной плиткой дорожке.
– Пока, пап, – вздыхаю и спускаюсь по ступенькам. Он ничего не отвечает.
Иду к Рафаэлю на ватных ногах. Он молча обнимает меня за поясницу и ведёт к выходу. Садимся в машину и быстро отъезжаем от ворот.
– Отвези меня, пожалуйста, до работы.
– Зачем? – хмурится Рафаэль удивлённо.
– Я пересяду в свою машину и поеду к себе домой, – отворачиваюсь к окну. Меня знобит от нервов, поэтому я обхватываю себя за плечи, чтобы унять дрожь.
– Мне бы не хотелось, чтобы ты садилась за руль в таком состоянии, – вздыхает Рафаэль, включая печку. – Давай я просто отвезу тебя домой? Или поедем ко мне.
– Со мной всё в порядке, – упрямо щурюсь. – Давай сразу проясним, чтобы ты не сильно радовался победе, – оборачиваюсь и ловлю на себе заинтересованный взгляд Чудовища. – Я ушла от родителей. Но не к тебе, – проговариваю с железным тоном. – Я не понимаю, зачем ты спровоцировал эту ситуацию. Неужели так трудно было обойти щепетильный момент с работой?
– А кем мне надо было представиться? – усмехается Рафаэль. – Адвокатом Денисом Доманским?
– Почему сразу Денисом? – вспыхиваю. – Мог бы просто не говорить про свой дурацкий бизнес.
– Ты сама живёшь ту жизнь, которая тебе не нравится. И предлагаешь мне плясать по чью-то дудку? Я считаю честным не стесняться того, кто ты, и давать людям выбор. Это подло — жить под чужой личиной, чтобы понравиться кому-то, а потом раскрывать карты, когда человек уже привязался к тебе или строит на тебя планы. А ты внезапно оказываешься тем, с кем он ни за что в жизни не стал бы за руку здороваться.
Стону в бессильной ярости. В его словах есть правда. Просто она, увы, слишком неудобная, не дающая возможности немного отбалансировать её в какую-либо из сторон.
– Запомни, Эмма, – Рафаэль прикуривает и открывает окно. – Я всегда выбираю себя. И тебе советую делать точно так же. Всегда уходи оттуда, где тебе плохо. Ты не сможешь всю жизнь жить, оправдываясь. А если сможешь, то в старости будешь несчастной старухой, которая втайне ненавидит весь мир и завидует тем, кто смог жить иначе.
– Ты специально спровоцировал моего отца, – повторяю упрямо. – И заставил меня выбирать.
– Ну, если я такой мудак, по-твоему, – снисходительно усмехается Рафаэль, – то почему ты ушла со мной?
33. Недостатки
Молчу. Я не знаю, что сказать.
Возможно, я ушла с Рафаэлем потому, что он пошёл наперекор человеку, которому никогда не могла перечить я? Или, быть может, именно потому,
– Я ушла с тобой только для того, чтобы ты подкинул меня до дома, – тихо бросаю в ответ, не в силах признать то, что чудовище оказалось мне сейчас гораздо ближе, чем собственные родители.
Я их очень люблю и одновременно с этим всю жизнь мечтала вырваться из-под гнёта их удушающей заботы. И как бы ни было сейчас мне стыдно за то, что я неблагодарная дочь, где-то глубоко внутри я чувствую освобождение. Оно прорывается сквозь оболочки навешанных на меня обязанностей очень болезненно. Мне хочется плакать и бить кулаками о стену, кричать, но, наверное, только через боль можно стать по-настоящему свободной от таких отношений.
– Мне нравится, что ты со мной искренняя, – улыбается Рафаэль неожиданно, хотя мои слова должны были его задеть и в них не было ни капли искренности.
– Ты мазохист? – усмехаюсь.
– Это не мазохизм, – качает он головой. – Я просто трезво оцениваю свои недостатки и знаю, как люди должны на них реагировать. Мне не нравится, когда меня гладят по шерсти только потому, что я могу принести выгоду. Именно поэтому я подарю квартиру тебе, а не какой-нибудь прекрасной нежной фиалке, которая удовлетворяет любые мои, даже самые бредовые, запросы в надежде на благосклонность. Это мерзко, когда кто-то изображает любовь. Я ненавижу лицемерие. У меня был миллион кухарок. Но работает одна, которая вслух говорит, что я сволочь. Потому что я ненавижу людей, которые улыбаются мне в лицо и ненавидят меня. Я же знаю, что меня невозможно любить. И ценю искренность.
– Ну… – растерянно смотрю на него. – Почему ты думаешь, что тебя невозможно любить?
– Знаю, – бросает он коротко, но я вижу, как его брови ненадолго сходятся на переносице.
– Откуда? – вздыхаю.
– Ну, скажем так, у меня тоже были своеобразные родители, – морщится. – Я не хочу об этом разговаривать.
И у меня что-то ёкает в этот момент.
В данную секунду мне кажется, что я лучше всех на планете понимаю Рафаэля. Когда тебя любят не просто так, а лишь за твои достижения, когда ты должен заслужить любовь родителей, а иначе тебя будут в лучшем случае ругать, а в худшем — обижаться и игнорировать... это очень бьёт по самооценке.
Но, в то же время ты понимаешь, что мама и папа — это самые близкие люди, которые никогда не пожелают тебе ничего плохого. Любишь их безоговорочно. И принимаешь их заботу, их правила игры и привыкаешь, что их любовь — вот такая.
Да, пусть с детства ты качаешься на эмоциональных качелях, зато потом вырастаешь буквально пуленепробиваемым в эмоциональном плане.
Правда, совсем не умеешь проявлять искренние чувства, всё время носишь социально одобряемую маску и, даже имея в окружении много друзей, обрекаешь себя на внутреннее одиночество. Потому что ты боишься, что когда-нибудь кто-то узнает тебя настоящего и отвернётся.