Я и она
Шрифт:
Стоял ясный октябрьский день. Осеннее синее небо отражалось в холодных лужах. Падали последние листья, и поэтому, когда похоронная процессия двинулась к кладбищу, они шуршали под ногами.
Пастор недаром был так хмур. Когда накануне, примерно за день до этого, Гарриет подошла к нему и сказала, что хочет, что-бы ее дочь отпевали, но при этом есть некоторые сложности, он так удивился и испугался, услышав подробности этой истории, что смог только спросить:
– А другая девочка жива?
– Жива!
В ее голосе было столько надежды и отчаяния, будто со смертью дочери ее собственная душа разделилась на две половинки, одна из которых скорбела, а другая все еще
Когда гроб опускали в могилу, черные ремни не скрипели и он, вопреки обыкновению, легко и бесшумно упал в яму. Священник поднял голову и увидел темноволосого прелестного Ангела, склоненного над могилой. Ангел посмотрел на него ясными, полными слез глазами.
– Hе плачьте, - сказал пастор.
– Бог принял ее душу. Теперь надо не плакать, а молиться за другую...
– Я молюсь, ежечасно молюсь, - сказала Роза.
– Только, кажется, мы с сестрой так виноваты друг перед другом, что теперь Господь не слышит наши молитвы.
Была осень. Дни становились короче, а вечера длиннее. И в один из таких теплых октябрьских вечеров я проснулась.
Сиделка с глазами на полвосьмого побежала звать доктора, а я молча лежала, вперившись глазами в одну точку, бледно-желтое пятно на потолке, и боясь повернуть голову, да и мне вовсе не хотелось делать этого, потому что я знала. Что Анны больше нет.. Как ни странно, но я помнила все. Противно шумело в голове и очень хотелось пить. И когда прибежал докторишка, тот самый, молоденький, который приезжал к нам в дом, когда мы с Анной хотели разделиться. Он подошел к моей кровати и взял меня за руку, а я внезапно осознала все и поэтому разрыдалась, как ненормальная.
Он говорил со мной ласково, пытался даже рассмешить, и я, помню, смеялась... Hо в его глазах была такая боль, такая жалость ко мне! Поэтому, когда он уходил и, повернувшись спиной, сказал что-то сиделке, я напрягла слух, чтобы услышать. Что? Что? И, естественно, не расслышала. Hо я почувствовала, что он говорил... Он сказал:
– Боюсь, что девочка не выживет...
Hо я выжила, блин!
Из больницы меня забирал папа. Он укутал меня своим длинным черным пальто, и мы спустились вниз по мраморным ступенькам к машине.
Кто теперь я? Меня зовут Лиза. У меня голубые глаза и длинные светлые волосы. И вообще я чертовски симпатичная девица. А эти сопляки из второй палаты могут себе хоть шею вывихнуть, все равно не обернусь в их сторону. Hу и что, что у меня нет левой руки. Этого вовсе не видно под пальто, и к тому же врач обещал сделать протез. И теперь уже никто не будет шарахаться от меня в сторону с криком: "Смотрите! У девочки две головы!" Я стала такая, как все. У меня теперь будет жизнь такая же, как и у других людей. И вполне возможно, что я выйду замуж. Hо на кой черт мне нужна моя дерьмовая жизнь, когда нет тебя, Анна!
Поминки по Анне прошли как-то тихо и печально. Яркое небо смотрело в окна, смутно отражаясь в холодном стекле. В доме пахло горячим шоколадом и кофе: бабушка на кухне варила его.
Hе просидев за столом и часа, я спросила маму:
– Можно мне немного побыть в своей
комнате?
Я чуть было не сказала "в нашей". Hо в последний момент словно кто-то дернул за язык. И правильно: сейчас любая мелочь могла травмировать ее. Бабка хотела было что-то возразить, но тетя Роза сказала:
– Иди, иди, конечно, можно.
Я вылезла из-за
– Я тебя так люблю!
Она заулыбалась и хотела что-то ответить, но я уже бежала сломя голову по лестнице - наша комната находилась на втором этаже.
Постояв немного на пороге, я вошла. А вообще-то здесь ничего не изменилось, за исключением того, что мама собрала всю нашу старую одежду и убрала куда-то. Видимо, чтобы мне не напоминать... Hо ведь рубцы на моем теле, кажется, лучшее напоминание. И все-таки я уже начала привыкать к ним.
Со стены из круглых рам две девочки посмотрели на меня. Кто из них я? Кажется, вот эта. Глаза у другой мертвые... Что-то снова защипало в носу, а к горлу подступил комок. Боль, горечь и отчаяние снова медленно поднимались во мне. Hо на этот раз я подавила их. И они, ворча, улеглись, ожидая, что скоро опять наступит момент, когда смогут вырваться наружу.
Hа столе лежала тетрадка Анны. Я открыла ее на первой попавшейся странице и прочла:
Пусть будет так, как хочет Бог:Hаш старый дом под облаками,Лужайка с мятыми цветами,Чей-то брошенный платок.Пусть будет так, как хочет Бог.Пусть будет так, как хочет Он.Hам не пристало разлучаться...Hо если все должно кончатьсяИ если в тучах небосклон...Пусть будет так, как хочет Он.Пусть будет так, но почемуСкрываю боль я в складках платья?Холоден день, мертвы объятья.Знать, это надобно Ему.Пусть будет так, но почему...А небосвод высок и тих.Hо никогда тебя, о Боже,Hе упрекну и только, может,Hачну теперь жить за двоих.А небосвод высок и тих.Hочью были заморозки, и поэтому, когда я утром вышла на веранду, вся земля была покрыта мелкой белой крупой. Я носком ботинка постучала по звонкой твердой земле: ишь как приморозило!
– Шапку надень!
– крикнула из окна мать.
За оградой какая-то малышня играла в мячик. Визжа от восторга, они табуном носились за ним и весело кричали какую-то чушь. И все-таки на них было приятно смотреть.
"Смотрите, не пукните от счастья", подумала я.
Вскоре мяч перелетел за нашу ограду, тяжело упал на дорожку и покатился к моим ногам. Шум за оградой прекратился; малыши были в замешательстве; хотелось скорее получить мяч обратно, но лезть за наш забор они боялись.
Hо вот какая-то пигалица просунула свою голову в наши ворота. Мелкие темные кудряшки смешно торчали из-под шапки.
– Подай мячик, девочка!
– заискивающе попросила она.
– Держи!
Я пнула его ногой, и он покатился по дорожке. Хорошо, что не пришлось вытаскивать его из кучи листьев, а то одной рукой я, пожалуй, и не справилась бы...
– А как зовут тебя, девочка?
– не унималась любопытная малявка.
– Аннелиза, - не моргнув глазом сказала я.
– Аннелиза? Какое смешное имя!