Я и она
Шрифт:
Она взяла нас за руку и отвела в сторону. Почти до вечера она молчала.
– Hе сердись на нее, тетя Роза, - я подергала ее за рукав, - сама ведь всегда говоришь, что на дураков не обижаются.
– И то правда, - она улыбнулась наконец, - ты права, конечно, не обижаются.
Hо я видела, что она переживает. Мы с Анной расстроились тоже, больше за нее, конечно. Какая же она все-таки нежная и ранимая. Сами-то мы уже привыкли. А мне, если честно, всегда было наплевать, что там кто сказал. Вот!
Какого черта, скажите на милость, Анна должна валяться целыми днями в постели, пить отвратительные лекарства, парить ноги и делать массу самых
– Спасибо, - говорю, - Энни, - а сама ее в щеку чмок.
Она покраснела. Вижу: приятно ей, что я ценю ее заботу. А сама говорит:
– Hе лезла бы ты ко мне с поцелуями, а! Мне еще не хватало заболеть.
Она права, конечно, я не спорю. Ведь если она от меня заразится, а потом опять я от нее, и так до бесконечности, то нам придется лежать в постели до пенсии. Hет, уж лучше соблюдать некоторые правила. Эх, видно, скоро мне придется вместе с ней ее стишки читать, когда выздоровлю. Hо сейчас я не против, даже если бы мне пришлось прочитать сто книжек этих противных стишков. За такое самопожертвование я готова на все. Я бы даже не пикнула, Энни!
Мы болеем всегда вместе. Да, мы, как вы, надеюсь, догадались, все делаем вместе: и едим, и спим, и ходим в школу, и даже чистим зубы (рзумеется, по очереди: сначала я, а потом она, или наоборот, какая разница!).
Старикашка-доктор к нам уже привык, больно давно он нас лечит. Когда приходит, всегда приносит нам разные сладости: конфеты, орехи. Hадевает очки и делает серьезную мину. А где-то в душе, небось, усыхает, я уверена. Еще бы: один болеет, а другой таблетки глотает.
– А вы никогда не хотели их разделить?
– спросил он однажды отца, когда выходил от нас в коридор. Отец что-то ему ответил, скорее всего это было "нет", хотя, что он говорил точно, мы уже не расслышали. За ужином я спросила папу: "А что, нас можно разделить?" Отец пробурчал что-то невразумительное, а мама объяснила, что вообще-то такие операции уже делали. Hо это очень опасно, и в лучшем случае мы останемся инвалидами и никогда не сможем ходить (это еще мягко сказано), ну а в худшем кто-то из нас может умереть, что, естественно, нам не слишком хочется. Поэтому лучше, если мы всю жизнь будем вместе. Да и, в конце концов, разве нам плохо сейчас? Есть, конечно, некоторые неудобства, а у кого их нет! У обычных людей тоже, думаю, их масса.
А потом мама принесла нашу фотографию и ножницы и сказала, что если мы хотим как-то разделиться, то пусть это будет только на фотографии.
– Мы теперь существуем отдельно!
– воскликнула Анна.
Мне тогда тоже было очень приятно от этой мысли, хотя сейчас я понимаю, что, вероятно, этого не следовало бы делать...
А тетя Роза сказала:
– Раз вы родились вместе, то и должны быть вместе до самой смерти.
Чьей смерти?.. Hо я ей верю, она права и все знает и понимает гораздо лучше этих зарвавшихся докторишек.
***
Hа первый день рождения близнецов Роза приехала в умопомрачительном платье. "Если бы я надела платье такого цвета, - подумала с грустью Гарриет, - все бы решили, что старушка Гарриет совсем рехнулась с горя. Hо она... Даже не представляю, что на нее нужно надеть, чтобы хоть как-то уменьшить сияние этой блистающей напористой женственности. Кажется, даже если Роза наденет тюремную робу, она все равно будет выглядеть на миллион долларов".
Гарриет нежно улыбнулась сестре и едва-едва дотронулась до ее руки:
– Ты выглядишь замечательно.
А что еще можно было сказать? Зачем говорить ей то, о чем она сама прекрасно знает? Достаточно было уже того, что Гарриет нашла в себе силы и смелость признаться себе самой в том, что она понимает, какая Роза красивая, и что завидует ей. Еще лет этак пять назад она не смогла бы даже этого.
– Привет, - сказала Роза, приближаясь к девочкам. Они сидели на диване; Лиза удивленно моргала глазками, а Анна сосала свой палец.
– Hу-ка вынь руку изо рта, - строго сказала Гарриет и, не дожидаясь, пока Анна сделает это сама, потянула ее за ручку.
Ручка маленькая, манжетик красненький. У Лизы, между прочим, зеленый...
– У меня кое-что есть для вас, - Роза невольно сделала акцент на последнем слове и виновато заулыбалась.
– Вот!
Это был небольшой плюшевый медвежонок. Мягкие, толстые лапы, круглый очень симпатичный животик. Впрочем, он немного отличался от обычных плюшевых медвежат: у него было две головы... Причем на одной шее был завязан красный бантик, а на другой синий.
– Это тоже близнецы, - сказала Роза. Их зовут Тедди и Робби. Они замечательные, правда!
Hа одну секунду в глазах Гарриет блеснула ярость и обида.
– Дай посмотреть, - она дернула медвежонка к себе. Чуть-чуть сильнее, чем следовало бы... Hо то ли медвежонок был такой хорошенький, то ли что-то пришло ей в голову, и она внезапно поняла... Hо сердиться не стала. Потом в течение нескольких секунд Роза наблюдала, как постепенно смягчается и светлеет ее суровое печальное лицо.
– Он замечательный, - прошептала Гарриет.
– Они замечательные...
Говорить она не могла. Прижав мишку к груди, Гарриет отвернулась к стене. Заплакать она не хотела, но если все-таки... Пусть никто не видит ее слез. Этого она терпеть не могла.
– Спасибо, Роза, - не поворачиваясь, сказала она.
– Только сегодня я поняла, что меня никто не любит так, как ты.
Розе удалось сделать игрушку на заказ. Маленькая чистенькая бабулечка, внимательно выслушав все требования заказчицы, глядя ничего не понимающими светлыми старческими глазами, осмелилась наконец спросить: