Война Поппи

Ловелл Л. П.

— Позволила? — Он усмехнулся — Думаю, ты посчитала мои плавные движения слишком тяжелыми для тебя, — он откусывает огромный кусок кебаба, пачкая лицо чесночным майонезом и соусом чили.

— Ага. — Брэндон откусывает еще один кусок, на этот раз большой кусок мяса со шлепком падает ему на колени. — Не могу поверить, что тебе нравятся эта отвратительная еда. Скорее всего, они нанизали на шампур какую-то чумную канализационную крысу и скормили тебе за несколько фунтов.

— Это мужская еда.

— Еще бы.

Он

кивает головой в сторону.

— Стоит того. В любом случае, от этого дерьма, — он указывает на бутылку в моей руке, — утром у тебя будет адское похмелье. Как насчет того, чтобы я воспользовался унитазом, а ты заняла ванну.

— Ух ты, а говорят рыцарей больше нет.

— А я всегда говорил тебе, что я первоклассный актер.

Я вздыхаю, потому что иногда с Брэндоном это все, что я могу сделать. Я не должна находить его незрелость милой, но я ничего не могу с собой поделать.

Он подносит кусок мяса к моему лицу.

— Вот. Попробуй.

Я отшатываюсь.

— Не хочется.

Он не унимается.

— Ну хотя бы кусочек.

— Послушай, не нужно мне твое мерзкое мясо.

Он начинает улыбаться.

— Действительно? — говорит он, шевеля бровями.

— Засранец.

— А если серьезно, ты многое упускаешь. — Он выхватывает у меня бутылку сидра и делает глоток, вдруг качает головой и щурится, как будто у него инсульт. — О боже. Это похоже на уксус.

— Оттеняет вкус крысы?

— Нет. — Он откидывается на скамейку. — Помнишь тот раз, когда Коннор на спор выпил целую двухлитровую бутылку? — Он начинает смеяться, не в силах выговорить слова. — Я думал, он умер. И это ты уговорила его на спор.

— Не помню.

— Если бы это был кто-то другой, он бы сказал нет, но, черт возьми, он бы пошел по раскаленным углям, если бы ты ему сказала. — Он улыбается и качает головой.

— Благослови его Бог. Бедняжке пришлось промывать желудок и все такое.

— Боже, он злился? — Брэндон закатывает глаза, но я вижу теплую улыбку на его губах, мягкость выражения лица. Я думаю, ему нравится вспоминать, как мы трое росли, какими мы были до того, как жизнь стала тяжелой и жестокой.

— Почему мы все-таки были друзьями? — спрашиваю я. — Все, что мы когда-либо делали, это приставали друг к другу и поили друг друга до смерти.

— Эх, ты была полукровкой, я был цыганом, а Коннор был толстым. Кто еще, черт возьми, будет с нами тусоваться?

— Правда. — Я улыбаюсь и кладу голову ему на плечо. — Кто бы мог подумать, что мы с тобой окажемся в Лондоне?

— Если есть что-то, что я, возможно, усвоил, так это то, что куда бы ты ни отправился в мире, места ни хера не значат. Значат люди. Я рад, что ты нашла меня. Мне просто жаль, что тебе пришлось потерять все, чтобы сделать это. — Он закрывает пластиковую упаковку для кебаба и встает, чтобы выбросить ее в

мусор. Он поворачивается ко мне и протягивает руку. — Готова пойти домой?

Я киваю и беру его за руку.

Такие мелочи, как сегодняшний вечер, делают все ценным. Это то, что он заставляет меня чувствовать. То, как он меня любит, дает мне понять, что я никогда не позволю ему уйти от меня. Несмотря ни на что.

***

Просыпаюсь, солнце ярче чем должно быть утром. Смотрю на часы и тут же вскакиваю.

— Черт!

Брэндон подпрыгивает на постели.

— Что? Что… Он проводит рукой по лицу и тянется к груди. — Бля. Не делай так.

Я вскакиваю с кровати и натыкаюсь на стену, пытаясь удержать равновесие.

— Какого черта ты делаешь? — спрашивает он.

— Я опаздываю.

— И? Не надо устраивать мне сердечный приступ.

— У меня будут проблемы.

— Проблемы? По мне, звучит как ерунда.

Застонав, я закатываю глаза, роясь в стопках чистого белья, которое еще не убрала. Брэндон встает с кровати и, шатаясь, идет в гостиную, а я мечусь, хоть как-то собраться.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Брэндон сидит у барной стойки, пялясь на пиццу двухдневной давности.

— Ну что ж, у тебя два варианта. Пицца или хлопья.

— Я в порядке, спасибо.

Он идет с чашкой кофе в руках.

— Кофе. Не виски.

И дарит мне такую улыбку, что я готова растаять.

Приподнимаюсь на цыпочки и целую его, он обнимает меня за шею и ласкает языком мою нижнюю губу. Борюсь с желанием раздвинуть губы, и мне каким-то образом удается отстраниться от него.

— Я опаздываю.

— А я возбужден, детка. У нас у всех свои проблемы. — Он царапает мне нижнюю губу так, как это просто нельзя допускать.

— Что ж, мне пора идти. Сохрани его, и я разберусь с тобой, когда вернусь.

— Опоссум…

Он делает шаг ко мне, и я поднимаю палец вверх.

— Не надо…

Его улыбка полна озорства и грязных обещаний, он берет меня за руку и притягивает ближе. Губами он скользят чуть ниже моего уха. Хватает меня за задницу.

— Просто возьми больничный, — шепчет он, и его горячее дыхание щекочет мою шею. — У нас будет день секса. Это похоже на снежный день, только лучше.

На секунду я растворяюсь в нем, почти проваливаясь.

— Разве я не говорила, что ненавижу тебя.

— Вранье. — Он кусает меня за ухо, и я игриво отталкиваю его.

— Мне пора. Я уже опаздываю. Я не буду звонить врачам. Перестань оказывать дурное влияние, Брэндон О'Киф. — Я хватаю пальто и бросаюсь к двери. — Люблю тебя.

Когда я оборачиваюсь, он стоит у стойки с Мортом на руках. Не верю, что может быть зрелище милее, чем Брэндон О'Киф, сжимающий в руках крошечного лысого котенка. — Люблю тебя, опоссум, — он улыбается и гладит кота.