Воробей

Мак Сара

– Это моя любимая песня, – сказала она, ее глаза загорелись. Она быстро встала и отошла, протягивая мне руку. – Потанцуй со мной.

Я не был воодушевлен.

– Я не танцую, – я был так плох в этом, что она не захочет меня видеть, как только об этом узнает.

– Это не вальс, Кайл.

Точно. Это кошмар.

Она поманила меня пальцем, и я послушался, несмотря на мои отговорки. Я обнял ее за талию и прижал к себе, мы стали двигаться по кругу.

– Видишь? Это не так сложно, – Эддисон обняла меня за шею и уткнулась головой в местечко под подбородком. –

У каждой песни есть ритм. Тебе просто нужно его поймать.

Я вздохнул и позволил ей задавать ритм. Она решала, как быстро мы двигались, а я поддерживал. Я всегда думал, что танцы – это просто шоу девушки, возможно, потому что я был только в школе или на вечеринках. Девочки либо пытались привлечь внимание парня, либо пытались похвастаться своими друзьям, когда танцевали. Но сегодня здесь были только я и она. Чем дольше мы двигались, тем больше я понимал, что танцы могут быть чем-то другим. Чем-то более значимым.

Музыка продолжалась, и голос Ван Занта взывал к тому, чтобы перемены не наступали. Я задумался, почему Эддисон нравилась эта песня. В ней парень оставлял девушку, чтобы не меняться.

– Почему именно эта песня? – спросил я. – Я имею в виду, это классика, но текст ужасен.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на меня.

– Как так?

– Парень любит девушку, но он не изменится для нее.

– Не стоит понимать всё буквально.

Я был в замешательстве.

– Песня о том, что девушка свободна, – уточнила она.

Я все еще был растерян.

– Я – свободна, как поётся в этой песне. Я не могу измениться, и я не изменюсь. Я та, кто я есть. Я принимаю свои решения и, черт возьми, последствия.

Ах, я понял.

– Это о твоих родителях, да?

Она покачала головой.

– Не только о них. Речь идет о жизни, Кайл. О всей жизни.

Я не мог не улыбнуться этой удивительной девушке. Я никогда не встречал таких, как она. Она была волевой, уверенной и красивой. Кажется, она все поняла.

– Итак, если ты такая свободная птица, какая ты птица? – спросил я.

– Это метафора.

– Я знаю, но какая ты птица? Я был бы соколом. Или, может быть, ястребом. Кем-то темным и опасным.

– Ты не темный и не опасный, – возразила она. – Ты больше похож на павлина.

– Это еще почему? – скривился я.

– Твои переменчивые глаза, – просто сказала она. – И тот факт, что у тебя есть, ну… – она посмотрела на мою промежность.

Мой рот раскрылся от удивления.

– Серьезно? Ты определяешь мою птицу только по этому?

Она усмехнулась.

– Наверное, это делает меня кареглазой олушей.

Я не мог поверить, что она произнесла это вслух. Я засмеялся, а она хихикала.

– Я отказываюсь быть павлином, и ты не можешь быть олушей, – сказал я, смеясь. – Выбери кого-нибудь другого.

Она пыталась быть серьезной, но не могла скрыть свою улыбку. Она посмотрела поверх моей головы.

– Там, – показывает она, – эта крошечная коричневая птица. Я выбираю ее.

Я оглянулся через плечо.

– Воробей?

– Да, – уверенно сказала она. – Он милый.

Я разглядывал

птицу. Он прыгал вдоль ветви дерева и остановился ближе к концу, опустил голову к нам, как бы спрашивая: «На что ты смотришь?». Еще одна птица приземлилась на той же ветке, и он взъерошил перья, отгоняя ее. Я повернулся к Эддисон.

– Ты права. Воробей подходит тебе. Вы оба маленькие и злые.

Она улыбнулась, и музыка из моего грузовика ускорилась. Ритм менялся в середине песни. Эддисон отошла от меня, движения её рук и бёдер попадали в такт музыки. Её волосы переливались отблесками солнца, будто золотистая карамель, и моё воображение нарисовало Эддисон – хиппи, танцующей на поле в 60–х годах. Она ободряюще мне улыбнулась, чтобы я присоединился к ней, но этого не будет. Я не мог танцевать, я решил изобразить безумные движения на воздушной гитаре, которая обычно была со мной в моей спальне. Она рассмеялась и двигалась в такт с музыкой, пока я делал вид, будто я в туре с «Lynyrd Skynyrd». Если Сэм за нами наблюдал, то точно решил, что мы сошли с ума.

В конце песни Эддисон схватила меня за руки и закружила. Мы раздвинули руки, кружась все быстрее. Эддисон разжала руки и, смеясь, упала на одеяло. Тяжело дыша, я рухнул рядом.

– Это была самая длинная песня на планете, – сказал я, пытаясь отдышаться.

– Я тоже так думаю.

Я лег на бок и подпёр голову рукой, Эддисон убрала растрепавшиеся волосы с лица. Я попытался помочь, заправил прядь за ухо, и был вознаграждён улыбкой. Эддисон смотрела на меня, а я видел только её.

Мой мир изменился, и в центре его была она.

Я знал, что влюбляюсь в нее. Думаю, я влюбился на нее в тот момент, когда впервые увидел ее. Но есть разница между симпатией, похотью и любовью, и я только что это понял. Мне она понравилась, когда я встретил ее. Я жаждал ее в ту ночь. Но сейчас? Теперь же я по уши в неё влюбился. Мы могли быть серьезными, и мы могли быть глупыми. У меня не было от неё секретов, и она ничего не держала втайне от меня. Да, мы только что встретились. Да, нам семнадцать. Но что-то внутри меня подсказало, что она станет частью моей жизни. Навсегда.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила она.

– Как так?

– Будто впервые меня заметил.

Я сглотнул, внезапно занервничав.

– Потому что, похоже, так и есть.

Она приподнялась и заглянула мне в глаза.

– Подумал о вечности, не так ли?

Я нахмурился.

– Как…?

– Потому что у меня было это на прошлой неделе, – ее рука опустилась на мою шею, она подтолкнула меня. – Со мной это произошло, когда ты показал мне сад твоей бабушки.

Ее взгляд смягчился, и я терялся в ее глазах. Впервые я заметил, что пятна золота плавают в их шоколадно-карих глубинах. Я вспомнил, как дышать, и поцеловал ее. Я исследовал полноту ее нижней губы и мягкую кривую ее улыбки. Она провела пальцами по моим волосам, удерживала меня на месте и вздохнула, когда наш поцелуй углубился. Моя рука оставила ее талию, поймала колено и притянула ее ногу к моему бедру. Ее губы отстранились.