Волшебник Ришикеша
Шрифт:
Шепот, смешки катятся по губам непосвященных. Анна не может отвести глаз от Вити, от его торжественно сомкнутых у груди ладоней, от лица, знающего, постигающего.
— Может, это, конечно, не совсем к месту. Но у тебя очень красивые пальцы на руках и ногах, — тихо произносит Костик, теребя фотоаппарат. Анна не может сдержать улыбку и досаду. Витя вздрагивает. Банальное не должно прерывать божественное. Начинается пение мантр. Брахманам вторят все присутствующие. После каждой законченной фразы все берут из медных чашей шепотку краснокоричневой смеси благовоний и бросают в костер. С лиц стирается выражение обыденности.
Единственного момента проникновения…
В его профиль.
В его руки.
В его глаза, спрятанные за вздрагивающими веками.
В его добро.
В его спину. За которой она сейчас.
Так было — всегда.
Так есть — теперь.
Так будет…
Позволить себе простить — себя.
Искры взлетают от капель масла, вздымаются обрывки трав. Потом гирлянды, сплетенные из бархатных оранжевых цветов. На его шее. И все бросают лепестки, осыпают его золотым дождем.
«Я думала, приехала избавиться от боли. А оказывается — найти его». Открытие так внезапно, сбивает с ног.
Все закончилось. На лбу красная точка — отметка тилака из сандаловой пасты, символ подчинения божественному. И она подчиняется. «Зачем?» — меркнет, растворяется под натиском всеобъемлющего солнца. Мелькают вспышки, все делятся впечатлениями. Анна замерла. Анна ждет. Теперь, когда она знает, ей необходимо рассказать ему. Может быть, не словами. А легким прикосновением, долгим взглядом. Но его лицо вдруг тревожно, губы плотно сжаты.
— Витя, мы пойдем сейчас в ашрам Биттлз?
— Да, Оля всех поведет. — Замирает ее дыхание. — Я останусь. Иди со всеми.
Пощечина для открытого сердца. На правом запястье красная нить после церемонии. Она защитит, сбережет. Но… Лестница невыносимо длинная. Ступенька за ступенькой — подступает дурнота. Не замечая никого рядом, Анна следует вперед. Они садятся в лодку, переплывают Гангу. «Как с ним пару дней назад…» Она смотрит вглубь, но вода стала безликой, город — мертвым, цель — потерянной. Поднимаются по лестнице, идут по узкой улочке, продираются сквозь навоз, шипение колы и призывные кличи торговцев. Шлепанцы проваливаются в липкую лужу и теперь оставляют неуклюжие коричнево-коровьи-манговые следы.
— Оля… — (не та Оля, которая ревнует Рому, другая — та, что дружит с Азой) — Что-то я плохо себя чувствую, пойду обратно.
— Как же ты одна?.. Может, попьешь водички, зайди, вот там кондиционер…
— Я дойду. Не волнуйся.
Анна ныряет обратно в водоворот шелковых шарфов и гималайских пледов.
— Аня… — догоняет Оля. — Все-таки пойдем с нами!
Участие мягких карих глаз трогает Анну, но разве непонятно, ей сейчас не до Биттлз? В одно мгновенье город умер, лишился волшебства. Осталась только нестерпимая вязкая, душная жара, смыкающая кольцо на ее горле. Прочь, прочь от чужих людей, от приторной улыбки Дена, от заботливой руки Оли, от закатывающихся глаз Лены: «Когда же избавимся от этой „принцессы“?» Бежать. Стоп. Хотя бы дойти,
Заходит в кафе. Прохладно. Клетчатые скатерти. Здесь она была с ним…
— Аня! Иди к нам!
Вот черт! Не спрятаться. Анна садится за столик с Любой и ее тринадцатилетним сыном Борей. Нет, они очень милые… Все очень мило…
— А ты чего со всеми не пошла?
— Пошла. Но не дошла. Очень жарко.
— Да, сегодня особенно жаркий день. Мы тоже решили отделиться, Борька вон совсем раскис.
— Борь, тяжело тебе? Ни Макдоналдса, ни компьютера…
— Угу…
— Бедный ребенок!
Банановый lassi, cheese naan, raita… Разговор ни о чем. Скачут мысли между красных клеточек на скатерти. Потом счет. Потом обжигающий воздух и слабость в коленях.
— Ничего. Мы тебя проводим. Борь, возьми у Ани сумку. Так легче?
— Да, спасибо.
— Воду нужно купить.
И тут он. Рюкзак через плечо. Один.
— Привет, Витя! — восклицает Люба, доставая из кошелька смятую купюру.
— Гуляете? Аня, ты не пошла со всеми?
Молчит.
— Она пошла…
— A-а… Ясно. Жарко. Ты ела что-нибудь?
Молчит.
— Мы только что пообедали в кафешке, которую ты нам показал.
— Сейчас в ашрам?
Молчит.
— Да ты не волнуйся, Витя! Девушка с нами, доставим в целости и сохранности.
— Ладно, пока.
Взгляд в лицо, но Анна отворачивается. Резко идет вперед, преодолевая тошноту. «О-д-и-н…» — стучит в висках. Без нее, в город… Разве ты не знаешь, что он мертвый, когда ты о-д-и-н?
Тело — огромное. Мир — серый. Снова Москва, эта ведьма. Руки и ноги больше не принадлежат ему. Аза с ним, пока еще с ним. Много раз он говорил «спасибо» в пустоту, в небо, за то, что в той аварии выжила его любимая. Аза… Она справилась с героином, с отвращением к мужчинам, со своим темпераментом… Она не могла погибнуть, это очевидно. И все же Витя готов перекреститься, прочесть молитву, слов которой не знает… Потом еще раз затянуться. Дым — облака в твоих легких, поднимающие, растворяющие. Раньше — кайф. Теперь — спасение. Когда тело его, не его, больше ста кг. Опухшая рожа. Одежда максимального из всех возможных размеров трещит по швам. Позвоночник — линия обмана. Всего один жалкий отросток надломан, а кажется, вся жизнь. Теперь все дни — осень. Серо, промозгло, безлико ковыряется в спине игла, в какой-то огромной чужой спине.
— Вить, чего загрустил?
— Да нет. Все ок.
— Знаешь, где я сегодня была?
Настораживается. Он не ревнивый, но все же…
— И где?
— На йоге.
— Чего?
— Здорово. Правда. Тебе надо попробовать.
Искоса ловит свое отражение в мутном зеркале.
— Шутишь?
— Нет. Поэтому и надо.
Аза идет на кухню. Что-то там гремит, что-то собирается вариться, покрывая испариной оконные стекла. В душе всплывает обида. Как в детстве, когда в третьем классе девочка не дала ему свою линейку, и он расплакался… На глазах у всех сполз под парту и заплакал. Слезы, маскирующиеся под дождь, барабанящий по стеклу.