Волшебник Ришикеша

Мансурова Мария

— Ну-ка просыпайся. — Нежно забираются пальцы ей под мышку.

— Н-нет… Пожалуйста… Дай поспать.

— Поехали. Покатаемся.

— Н-нет… — Она потягивается, раскрывая грудь, влажную от недавнего напряжения. «Стоит ли уходить?» — закрадывается сомнение.

— Ay нас на вечер ничего нет.

— Что, совсем?

— Да.

— Что же ты сразу не сказал! Пошли.

Первые секунды свет режет глаза. В последующие их щиплет солоноватый ветер, а мотоцикл набирает скорость, разрезая жару. Аза обвивает руками цветастую рубашку, запрокидывает голову, открывая

лицо небу. Бесконечное, оно тянется над головой, трепещет, как шатер из шелка. Оно обещает вечную свободу, ленивые дни без цели, без обид. Тепло ради тепла. Ее бедра теснее прижимаются к нему на кожаном сиденье, заставляя его губы вздрагивать от улыбки, пробуждая в нем жажду скорости. Быстрее… Быстрее… Они летят над дорогой, над дождливыми московскими днями, над его одиночеством, над жестокостью ее отца-мусульманина… Они летят… Не замечая огромного, темного куска металла, вылетающего из-за поворота. Теперь у каждого свой полет. В пыль, кровь, крик, не успевший вырваться сквозь сомкнутые ужасом связки. Небо разорвано, уничтожено темнотой. Глухой удар в грудь. Дыхание останавливается. Затем тяжелый вдох Вити. Вдох его новой жизни.

— Недавно произошел такой инцидент: двое, парень и девушка, стояли на улице и целовались. Один из прохожих подошел к ним, размахнулся и ударил. Об этом написали в газете, и общественное мнение разделилось. Одни говорили о свободе, другие резко осуждали парочку, утверждая, что они вызвали вполне естественную реакцию. Некоторые вещи должны быть скрыты от посторонних глаз. Мы забываем об этом. Слишком часто забываем об этом. Иногда это приводит к трагедии. На этом закончим. Хорошего дня. Харе Ом.

— Харе Ом. — Эхом отозвался зал.

Анна встала, ощущая покалывание в коленях. Ноги затекли и с трудом несли ее к выходу. На улице раздавались уже привычные крики обезьян и пение птиц, предвещавшее день еще более жаркий, чем обычно. Она вошла в комнату, застигнув полоску обнаженной спины, мгновенно скрывшуюся в ванной.

— Лола, ты пойдешь на водопады?

— Да. А ты? Сегодня очень жарко, ты выдержишь?

— Пойду в любом случае. Не могу же я здесь целый день сидеть!

Анна присела на кровать, взяв в руки маленькое зеркало. Ее отражение: медовые глаза в ободке теней бессонницы, бледные тонкие черты… Она запрокинула голову на подушку.

— Когда же я загорю? — произнесла она вполголоса, и вопрос ее не был услышан шоколадной соседкой. Она не знала, дойдет ли до водопадов под обжигающим маслом тающего солнца. Но остаться за зелеными ставнями и целый день думать о нем было немыслимо. Мечты всегда вели ее за собой. Сколько раз она говорила себе: «Прекрати! Забудь об этом». А потом перед глазами возникал фрагмент картины, она не могла удержаться и смотрела, смотрела… Пока не оказывалась внутри. Мечты о свободе…

Мухтар поцеловал сына и вышел. Никаких хлопков дверью или упреков. Анна вздрогнула от тишины. Сашенька замер, уставившись на дверь. Ее малыш, не затихающий, не замолкающий ни на секунду, не произносил ни звука, обрушивая на ее плечи волну раскаяния. Она уже не могла вспомнить, из-за чего начала

тот разговор. Чем была недовольна? Что искала? Шторы вздрагивали от осеннего ветра. Бесшумно ступая по черному паркету, она подошла к окну и резко надавила на тяжелую раму, прячась от нестерпимых запахов осени.

— Аня… Ты пойдешь или будешь отдыхать?

Анна приподнялась на локтях.

— Хорошо, ты еще здесь. А то бы я все проспала.

Рюкзак мирно покачивался на спине Вити, гипнотизируя ее, будто маятник. Они разбились по несколько человек и сели в джипы. Дорога тряслась, извивалась вдоль Ганги, охваченной золотым свечением песка и камней на берегу. Маленькими глотками Анна пила холодную воду, предчувствуя очередную борьбу с собственным телом. Подниматься куда-либо сквозь липкую жару казалось ей настоящей пыткой. Но в тот день, когда она купила билет в Индию, она запретила себе отказываться от любых предложенных возможностей. Она была отчаянной, осторожной, потом одинокой. Пришло время становиться собой.

Решимость померкла спустя десять минут, когда группа, во главе с Витей, змейкой полетела наверх, оставляя ее позади. Шлепанцы скользили по земле, сердце бешено колотилось. Подъем оказался более крутой, чем она ожидала. Боль узлом скрутила желудок, вызывая в ней приступ гнева. За секунду она возненавидела йогу, йогов, ее шустрых друзей. А главное — Витю. «Как? Как же ты мог меня оставить?» Хотелось заплакать и забраться все-таки повыше, чтобы спрыгнуть оттуда. Солнце над головой начали закрывать фиолетовые пятна.

— Тебе помочь? — Невысокий парень с смугло-грязно-загорелым лицом оторвался от змейки. Ден с рассеянно-виноватой улыбкой протягивал руки, готовые забрать серую сумку.

— Да нет. Спасибо. Иди.

— А ты?

— А я дня через два доберусь.

Анна засмеялась, изо всех сил пытаясь скрыть досаду. Солнце просачивалось в корни волос, натирало кожу острым лезвием.

— Давай. — Ден сорвал с ее плеча сумку и решительно зашагал вперед. — Не отставай.

Она пыталась. Ноги набирали темп, но голова вновь была полна дыма, приглушающего скрип веток, шум листвы, голоса, замирающие где-то вдали. Минут через пять она вновь сидела на камне. Ден замер на пригорке.

— Иди, правда. Я не могу так быстро.

— Как-то это будет неправильно.

— А ты что, всегда правильный? Ты, вообще, откуда такой взялся? — Взглядом она обвела его фигуру, начиная с неровных пальцев в кожаных сандалиях и заканчивая розовой банданой. — Чем ты занимаешься в Москве?

— Я юрист.

— Что?! — Смешные бриджи и нелепая желтая майка — юрист?

— А сколько тебе лет, Ден-юрист?

— Сорок три.

— Ха! — Даже пятна померкли перед глазами — неужели она настолько не умеет определять возраст человека? — Ты что, забальзамировался?

— Вставай. Скоро все обратно пойдут.

Вновь скользят шлепанцы, воздуха меньше, противно ноет под левой лопаткой. Желудок — единственный центр боли, дирижер ее тела. Отчаяние подступает вместе с тошнотой. Ладонь невольно прижимается к животу. Это не пройдет. Никогда…