Волк Спиркреста
Шрифт:
Он поднимает глаза, когда я вхожу в комнату, и не спеша складывает газету, а затем откладывает ее в сторону. Сигарета балансирует между двумя пальцами, он поднимает свой стакан и делает глоток.
— Теперь ты приходишь без зова, шавка? — говорит он. Он указывает на газеты у себя под боком. — Похоже, твои журналисты притихли. Неужели ты наконец сделал то, что тебе сказали? Может, ты все-таки не бесполезен?
Я оглядываю комнату. Я уверен, что у него здесь нет камер — наверняка здесь происходит много всякого дерьма, которое он не хотел бы записывать. Но внизу были камеры, и экономка
Спальня моего отца величественна; вероятно, ему нужно напоминать, насколько он влиятелен, даже когда он в пижаме. Его телефоны лежат на столе рядом с папками. Его пистолет лежит в кобуре на прикроватной тумбочке.
Один из его пистолетов, во всяком случае.
— Ты думаешь, у меня есть причина делать то, что мне говорят? — спрашиваю я, бросая взгляд через плечо.
Его глаза следят за моим движением, его взгляд перескакивает с пистолета обратно на меня. Он наблюдает за тем, как я подхожу к прикроватной тумбочке, беру пистолет, вынимаю его из кобуры, проверяю вес. Он не вздрагивает, не встает и не тянется за оружием, которое у него под рукой.
— Я знаю, что у тебя есть причина, — говорит он. — У тебя их много.
Я поворачиваюсь и иду в центр комнаты. За стеклянным столиком стоят два кресла напротив дивана. Я опускаюсь в одно из них и наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени. Его пистолет болтается у меня в руке. Он не смотрит на него. Он делает глоток своего напитка и смотрит мне прямо в глаза.
— Ты, должно быть, чертовски зол или чертовски глуп, — говорит он, — чтобы явиться сюда сегодня вечером.
— Наверное, и то, и другое. Должно быть, унаследовал от тебя, старик, мои проблемы с гневом и тупостью.
— Это единственное, что ты унаследуешь, никчемный кусок дерьма, — усмехается он. — Я мог бы подарить тебе весь мир, ты знаешь это? Я мог бы подарить тебе весь мир на чертовой тарелке. Если бы ты только научился держать рот на замке и не высовываться.
— Когда дрессируешь зверя с помощью награды и палки, — говорю я ему, — лучше молиться, чтобы палка не сломалась, а награда не оказалась ложью.
Он презрительно кривит губы. — Мои молитвы не касаются тебя, шавка.
— Нет, у тебя есть более важные вещи, о которых стоит молиться. Но я не думаю, что Бог пустит в рай детоубийцу.
Он резко выдыхает, почти смеется. Он откидывается назад, скрещивая лодыжки.
— Ах, — говорит он. — Это то, о чем ты хочешь поговорить?
Я смотрю на него. Он коренастый, крепкий для своего возраста. Если бы я на него налетел, он бы, наверное, хорошо сопротивлялся. Ему придется. Я не намерен применять к нему оружие. Он не заслуживает холодной, чистой казни — пули в череп.
Он заслуживает того, чтобы его разорвали на части.
Его глаза — это те же глаза, которые я вижу, когда смотрю в зеркало. Узкие, сужающиеся кверху, радужка такая темная, что почти черная. Даже сейчас у него не хватает порядочности и человечности, чтобы вздрогнуть или отвернуться.
— Елена сделала бы тебя слабым, — говорит он наконец. — Как и та избалованная маленькая богачка, которую ты думаешь, что любишь. Ты что, блять, не понимаешь, шавка? Твоя Лена
— Смерть ребенка? Моей младшей сестры? — Мой голос звучит тускло. — Ты собираешься оправдать убийство маленькой девочки, сказав, что это для моего же блага?
Он качает головой. — Я не виноват, что ты слишком тупой, чтобы понять, в каком мире мы живем.
— А что, по-твоему, произойдет, когда я узнаю? — спрашиваю я, вставая. — Продолжай, старик. Ты такой чертовски умный. Теперь я знаю, что ты хладнокровно убил мою младшую сестру, а потом десятилетие болтал ее жизнью у меня перед носом, — что теперь будет?
Глаза отца следят за тем, как я стою. Он не смотрит на пистолет. Он лениво пожимает плечами. Высокомерие капает с него, как кипящая желчь.
— Ты меня не убьешь, — говорит он.
Я разражаюсь смехом. — Нет?
— Нет. Ты не собираешься меня убивать. Твоя сестра мертва — да. Ну и что? Твоя сестра мертва уже чертову уйму времени. Это никогда не мешало тебе жить своей жизнью. А теперь ты знаешь, что она мертва — и что? Думаешь, это что-то изменит? Ты не собираешься меня убивать, потому что даже после смерти Лены тебе есть что терять. Я вытащил тебя из грязи, из гребаной грязи у моих ног, и подарил тебе эту жизнь. Думаешь, если бы не я, ты бы дружил с британской знатью и миллиардерами? Думаешь, ты бы трахал свою маленькую богатую сучку, если бы не я? Я вытащил тебя из твоего жалкого гребаного существования и поместил в свое, в мир победителей. Думаешь, ты получишь что-нибудь, если я умру? Думаешь, тебе достанется хоть один гребаный пенни?
— Я не хочу ничего из этого. — Я пинаю стеклянный столик с дороги. Он опрокидывается и вдребезги разбивается о пол. Я встаю прямо перед отцом, заставляя его посмотреть на меня. — Я никогда не хотел ничего из этого. Все эти деньги, которыми ты никогда не воспользуешься, все эти люди, которые подчиняются только из страха или потому, что им нужно от тебя что-то. Мне ничего этого не нужно. Ты не привел меня в мир победителей. Ты привел меня в мир денег. Но деньги ни черта не значат, если они не нужны тебе для счастья.
Он пытается заговорить, но на этот раз я затыкаю ему рот, отпихивая его назад и прижимая к спинке дивана своим ботинком.
— Я не хотел этой гребаной жизни. Я не хотел ее тогда и не хочу сейчас. Я готов отдать каждую гребаную копейку на каждом из твоих банковских счетов только за возможность вернуться, жить нормальной жизнью, работать на дерьмовой работе в Ялинке, ухаживать за матерью и смотреть, как растет моя сестра. Это единственное, чего я когда-либо хотел, а ты отнял это у меня.
Я направляю пистолет на голову отца.
На этот раз он вздрагивает.
— Ты не заслуживаешь пули. Пуля — это то, что я бы дал животному, чтобы избавить его от страданий. Пуля — это гуманно. Но я же гребаная собака, помнишь?
Я отбрасываю пистолет, хватаю его за воротник рубашки и бью по лицу изо всех сил. Достаточно сильно, чтобы почувствовать, как каждая мышца в моей руке и плече вздрагивает от удара. Он падает в сторону, отталкивается от дивана и поднимается на ноги. Он зажимает нос, который уже наливается кровью.