Волк Спиркреста

Рид Аврора

Я не смог уберечь ее, а ведь она была первым человеком, которого я поклялся защищать. Так почему же я думаю, что смогу уберечь Захару? Почему я позволил себе поверить, что могу быть кому-то полезен, что я не более чем бешеный, безмозглый зверь, не способный ни на что, кроме насилия и смерти?

Ведь насилие и смерть у меня в крови. Мое единственное наследство, мое поганое наследие.

— Одолжи мне машину, Флетч, — сказал я.

Я отпускаю рубашку Луки, и он поправляет ее ленивым движением руки. Он смотрит на своих собак, сидящих в идеальном треугольнике

со мной в центре, и издает резкий, низкий свист, от которого они разбегаются. Затем он снова смотрит на меня и отрывисто кивает. — Тогда идем.

Поездка на машине — сплошное пятно, как будто я телепортировался в пункт назначения. Я даже не помню, где припарковался. В голове пусто, в груди словно стена, на которой когда-то висела картина. Ничего не осталось, кроме пустого квадрата, где когда-то было изображение.

Я пытаюсь представить себе Лену, но не могу.

Может быть, именно поэтому я никогда не мог представить ее в своей голове. Потому что мой разум пытался сказать мне, что Лены больше нет, а сердце отказывалось в это верить до сих пор.

Может, отсюда и пустота внутри меня? Не отсутствие Лены, а ее смерть.

В моем кармане лежит адрес моего отца, но время для встречи с ним еще не пришло.

Я нахожу Антона, курящего сигарету возле пятизвездочного ресторана в Вестминстере. Увидев меня, он чуть не роняет зажигалку от удивления. Прежде чем он успевает пробормотать приветствие, затягиваясь сигаретой, я уже хватаю его за лацканы пальто. Я тащу его в ближайший переулок. Он коренастый, крепкий, несмотря на возраст, но мне с ним не сравниться.

Я швыряю его в стену, а затем прижимаю предплечьем, как я это сделал с журналистом. Я надавливаю на его шею костлявым краем руки, сильно вдавливая. Его голос звучит придушенно, в выдохе дыма.

— Пацан, что…

— Ты знал? — спрашиваю я.

— Что знал? Что ты…

Я нажимаю сильнее, подавляя его голос в тишине.

— Елена Орлова. Моя младшая сестра. Та, которую я защищал все эти годы. — По мере того как я говорю, его лицо становится все более багровым, на висках пульсируют вены. Его глаза широко раскрываются. Я уточняю. — Ты знал, что она мертва?

Он издал задыхающийся звук. — Нет, нет, Елена не умерла. Она живет в Санкт-Петербурге с Дани, Павел сказал…

— Нет, это не она. Елена умерла. Похоронена в Ялинке. Елена умерла, Антон.

И теперь, когда я говорю это вслух, когда я прижимаю Антона к стене и кричу эти слова ему в лицо, это вдруг кажется чудовищно реальным.

Елена мертва.

Елена, черт возьми, умерла.

Умерла в десять лет. Умерла, не успев стать женщиной, даже подростком. У

нее отняли жизнь, даже не начав ее.

Елена умерла, даже не успев купить новый набор акварели.

— Я не знал… Клянусь, клянусь Девой Марией, клянусь, мать твою, Яков-Яша, послушай меня… Я не знал.

Я хватаю его лицо в свои руки, сильно сжимаю его череп сквозь кожу. Я хочу почувствовать, как трещит кость в моих пальцах, хочу сомкнуть кулак на горсти раздробленных костей и раздробленной плоти.

— Она, черт возьми, мертва! — кричу я ему в лицо. Мой голос хриплый. — Она чертовски мертва, старик, и ты хочешь сказать, что не знал?

— Я. Не знал. Не знал, — выдавливает он из себя.

Я отпускаю его лицо, и он наполовину падает на землю, кашляя и задыхаясь. Я смотрю на него в чистом неверии, в гневе, в дезориентирующем, ослепляющем горе.

— Она чертовски мертва, — кричу я, словно пытаясь заставить его понять, но он не слышит меня.

— Я не знал, клянусь, клянусь, черт возьми, клянусь. — Антон вскакивает на ноги, хватает меня за загривок, упираясь пальцами в нижнюю часть моего черепа. — Клянусь жизнью своей жены и дочерей. Яша, я клянусь душой Натальи.

Наталья. Его младшая дочь, зеница ока. Наталье десять лет — столько же, сколько было Лене, когда она умерла.

Я смотрю в лицо Антона, и дыхание сдавливает грудь. Я не могу выдохнуть воздух через горло. Я смотрю на него, задыхаясь от шока, неверия, ярости, печали.

— Я не знал, — повторяет Антон, прижимая мой лоб к своему, сильно прижимаясь своим лбом к моему. Его глаза мрачны и темны. Его рот — искаженная гримаса печали. — Я не знал, — говорит он. — Мне жаль.

И это все, что он говорит в течение долгого мгновения.

— Мне жаль, мне так чертовски жаль, Яша. Мне так жаль.

Особенная

Захара

В нашей жизни есть моменты, которые существуют до того, как они произойдут. Они словно нависают над вами, как ворон, следящий за тобой, преследующий тебя от дерева к дереву, — черная тень того, что вот-вот с тобой случится.

Вы видите это краем глаза. Ты знаешь, что что-то не так, но не знаешь что. Ты не совсем понимаешь, о чем пытается предупредить тебя мир. Ты просто знаешь, что что-то должно произойти.

Ты узнаешь, что именно, только когда это случается с тобой.

Но к тому времени, конечно, уже слишком поздно.

В течении всего дня я отвлекаюсь. И на лекциях, и во время быстрого обеда с Рианнон в кафе кампуса. Она сразу догадывается, что я отвлекаюсь — она всегда так делает, — и ей не требуется много времени, чтобы вытянуть из меня правду. Не мне рассказывать ей о делах Якова, поэтому я и не рассказываю, но говорю, что он был ранен, и я провела последнюю неделю, ухаживая за ним.