Волк Спиркреста
Шрифт:
Если больно или жжет, Яков этого не показывает. Он сидит спокойно, послушно и умиротворенно, как хорошо выдрессированная собака. Я заглядываю ему в глаза.
— Все в порядке? — шепчу я, смахивая влажные полоски арники в черные впадины под его глазами.
— Да.
— Ты уверен, что мы не можем поехать в больницу?
— Нет необходимости. — Затем, мгновение спустя: — Со мной все будет в порядке.
Я ничего не говорю. В горле стоит комок, который я пытаюсь загнать обратно, я не хочу снова плакать. Я хочу быть сильной для него, заботиться о нем так, как он всегда заботится обо
Когда я тянусь к подолу его толстовки, он на мгновение замирает, прежде чем поднять руки. Я стягиваю грязную одежду через голову и бросаю ее в корзину для белья. Я с трудом сдерживаю шок. Его грудь под всеми татуировками представляет собой пеструю карту синего, фиолетового и коричневого цветов. По бокам его рук и плеч расплываются ярко-красные рубцы. Я тяжело сглатываю, глаза горят, и наклоняюсь к нему. На этот раз я не могу сдержать хриплый крик, который вырывается у меня изо рта.
Кожа на его спине испещрена сердитыми красными пятнами. В некоторых местах удары были нанесены с такой силой, что кожа открылась: зияющие красные раны затянулись темными сгустками свернувшейся крови.
Рука Якова обхватывает мое запястье, и он снова притягивает меня к себе.
— Выглядит хуже, чем есть, — говорит он.
Я качаю головой, глаза горят. — Ты не лжешь мне, помнишь?
Он улыбается, улыбка, от которой у меня в груди все сворачивается. — Я сильнее, чем кажусь. Собака, которая может выдержать побои.
— Собаки не заслуживают побоев, — говорю я ему, голос срывается. — И ты не собака.
— Не собака? — бормочет он с легким смешком, который заставляет его тут же поморщиться от боли. — Ты повысила мне квалификацию, Колючка?
Жаль, что у меня нет такой стойкости; я бы не смогла сейчас смеяться, даже если бы попыталась. Я едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться снова и снова.
Я заставляю себя сосредоточиться на задании. Я заставляю его сесть лицом внутрь ванны, очищаю раны и перевязываю их, как могу. Он молчит все это время, сидит неподвижно, не издавая ни звука, когда я протираю антисептиком его раны. Я первая нарушаю тишину.
— Кто это с тобой сделал?
— Ты знаешь, кто, — вздыхает он.
Его отец, снова его отец. Кусок дерьма, прискорбный, презренный, чудовищный отец. Я думаю о своем, о том, сколько боли он причинил мне, ни разу не прикоснувшись ко мне. Я думаю об отце Якова — какую ненависть он должен испытывать к Якову, чтобы так с ним поступить. Как может отец так сильно ненавидеть собственного сына? Как может кто-то ненавидеть кого-то настолько, чтобы так с ним поступить?
— Почему? — спрашиваю я. — Или ему не нужна причина?
— Он хотел, чтобы я убил двух журналистов. Я этого не сделал.
Мы замираем в молчании еще на одно долгое мгновение. Я даже не знаю, что на это сказать. Я всегда знала, что Яков живет жестокой жизнью, именно той, от которой меня укрывали.
Но, услышав это в такой резкой форме, я чувствую, что это жестоко реально. Яков не более прирожденный убийца, чем я. Как мог его отец требовать от него такого? Как он мог допустить, чтобы это сошло ему с рук?
— Может, мы обратимся в полицию? Или…
— Нет. Мы не можем.
— Но мы должны что-то сделать, я могу поговорить с отцом,
Яков разворачивается и встает. Я отступаю назад, умоляюще глядя на него. Я не могу не помочь ему, не могу просто сидеть и ничего не делать.
— Захара. Все будет хорошо. Хорошо? — Он берет мое лицо в свои руки с ужасной нежностью. — Я никогда не лгал тебе — помнишь?
Я киваю, но я так потеряна и напугана, как никогда раньше. Все мои проблемы — все, что я считала проблемами, — вдруг кажутся такими маленькими и незначительными.
Яков проводит большими пальцами по моим ресницам, смахивая набежавшие слезы. Затем он обхватывает меня руками, крепко прижимая к своей ушибленной груди. Я чувствую, как его губы крепко прижимаются к моей макушке. Он говорит в моей голове, снова и снова повторяя.
— Все будет хорошо.
Он не протестует, когда я веду его в свою постель; мне и в голову не пришло бы отпустить его обратно в свою. Я откидываю одеяла и помогаю ему лечь. Он лежит на боку, его спина, вероятно, слишком болит, чтобы на нее опираться. Я сворачиваюсь калачиком прямо у него на груди, его руки обхватывают меня, а мое лицо прижимается к его шее. От него пахнет кровью и дезинфицирующими средствами. Но его кожа, как всегда, теплая, излучающая тепло, как пламя.
Он быстро засыпает — почти сразу. Я засыпаю вслед за ним, измученная плачем и переживаниями, измученная облегчением от того, что он вернулся, что он в безопасности, прямо здесь, в моей постели.
Я просыпаюсь позже, не зная, как долго я спала. Яков все еще спит, и я откидываю голову на подушку, чтобы посмотреть на него. Как это получилось, что я впервые вижу Якова спящим? Почему все должно быть именно так, когда я едва могу различить его черты сквозь синяки?
Я провожу пальцами по его щекам, носу, окровавленным губам. Я даю себе клятву любить каждую его раненую часть, сотней поцелуев покрывать каждое место, где есть синяк или порез.
Я клянусь себе осыпать Якова Кавински такой любовью, что он не будет знать, что с ней делать. И я клянусь себе заставлять его улыбаться и смеяться. Я всегда была одержима идеей быть любимой, быть счастливой. Но ничто из этого не было так важно, как это. Убедиться, что Яков любим, убедиться, что Яков счастлив.
Через некоторое время он просыпается, медленно моргая. Он пытается пошевелиться, но, кажется, вспоминает, что не может лежать на спине, и падает вперед. Я подхватываю его на руки, и его тяжесть ложится мне на сердце.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, мое дыхание прерывается из-за его веса.
— Как будто меня переехал поезд, я встал, а потом меня переехал другой поезд, идущий в противоположном направлении.
— Так хорошо? — облегченно говорю я.
— Потрясающе, — говорит он с хриплым смехом. — Я чувствую себя чертовски потрясающе.
Нет, думаю, пока нет. Но ты будешь.
Спасение и проклятие
Захара