Волк Спиркреста
Шрифт:
— Красивая, — бормочет он мне в горло. — Так красива, что больно. — Он отстраняется от моего горла, и крошечная ниточка слюны ненадолго соединяет его губы с моей шеей, а затем разрывается. Его глаза встречаются с моими, и он одаривает меня кривой, издевательской улыбкой. — Слишком красива для меня.
Я качаю головой, но он все сильнее входит в меня, и его бедра встречаются с моими в более жестких и быстрых толчках. Мой рот открывается, когда я пытаюсь собраться с эмоциями, чтобы сказать ему, что я чувствую, как мне хорошо, как он заставляет меня чувствовать себя хорошо, как я не думаю, что смогу жить без него,
Но тут он высовывает язык и проводит по нему большим пальцем. Быстрый, непринужденный жест, но он заставляет меня вздрогнуть и сжаться вокруг него. Он опускает свой влажный палец между моих ног, находит мой клитор и поглаживает его в скользком, ровном ритме.
— О боже… — кричу я, голос срывается, все тело напрягается, дрожит. — Яков, боже, я…
— Кончай за мной, Захара. — Его голос такой же надломленный, как и мой, его команды произносятся как молитвы. — Спаситель, проклятие. Кончай за мной.
Я кончаю по его команде, кончаю под его сильной, уверенной рукой, в объятиях его защитной руки. Я кончаю с криком наслаждения, содрогаясь всем телом, сжимая его член, когда он погружается в меня, позволяя мне извиваться на нем. Я кончаю так, словно умираю, и если бы я умерла прямо сейчас, то это было бы не так уж плохо.
Его оргазм преследует мой. Когда он кончает, его руки обхватывают меня, словно он никогда не хотел отпускать. Он зарывается лицом в мою шею и бормочет слова, впиваясь в мою кожу.
— Я тоже тебя люблю, — думаю я и слышу его слова, но я все еще моргаю от звездного света, мои легкие громко дышат, и все, что я могу сделать, — это крепко прижаться к нему и надеяться, что он никогда не отпустит меня.
Мне удается купить себе еще один день покоя. Еще один день, чтобы спрятаться в нашей с Яковом квартире. Еще один день, чтобы просто жить, вдвоем, без страха, голода и опасности. Последняя ночь, когда я погружаюсь в сон, как в ванну, как будто сон — это царство, которое до сих пор было для меня запретным.
Потом я возвращаюсь к своей обычной жизни. Яков не оставляет мне выбора.
— Трусы прячутся, — говорит он мне утром, когда я, полностью одетая, цепляюсь за него и отказываюсь выходить из подъезда. — Жизнь для того, чтобы жить, а не для того, чтобы трусить.
— Если я вернусь, а тебя не будет рядом, — говорю я ему, — не думаю, что смогу справиться с этим. Мне невыносима мысль о том, что тебе будет больно. Я не могу смириться с мыслью, что тебя больше нет.
— Я буду здесь, когда ты вернешься, — говорит он. Он целует мои волосы и берет мое лицо в свои руки, заставляя поднять глаза. — Я буду здесь, Захара Блэквуд, всегда.
— Обещай мне.
— Клянусь. Пока я не умру, я буду здесь.
Но именно этого я и боюсь.
Поэтому я отказываюсь уходить, пока он не поклянется, что не умрет. Он улыбается — одной из своих меланхоличных полуулыбок, черных, как его черные глаза.
— Все умирают, Колючка.
— Но не ты. Ты должен жить. Я приказываю.
— Я не могу жить вечно.
— Тогда живи, пока я не разрешу тебе умереть.
Он долго молча наблюдает за мной. Потом опускается
— Пока ты не позволишь мне умереть. Я клянусь в этом.
Черная дыра
Яков
Я нарушаю обещание, данное Захаре Блэквуд, потому что я лжец. Я нарушаю его даже не потому, что никогда не собирался его выполнять. Я собирался.
Я нарушаю данное ей обещание, потому что мой мир рушится.
Мой телефон звонит с того места, где он лежал на углу бархатного дивана Захары. Вот уже неделю он медленно собирает сообщения. Случайные сообщения от Эвана и Сева, проверяющих, спрашивающих совета или присылающих фотографии в групповой чат. Несколько сообщений от Антона, спрашивающего, жив ли я еще и уладил ли ситуацию с журналистами. Шквал сообщений от Зака.
Я собирался ответить на все из них. Но когда в этот раз он зажужжал, через несколько часов после того, как я на коленях поклялся Захаре в верности и жизни и отправил ее в университет, я понял, что это не то сообщение, которое я проигнорирую. Я чувствую это еще до того, как беру телефон в руки.
Может быть, это темная извивающаяся тень в моей груди или призрачные пальцы. Может, это звериный инстинкт, который когда-то сделал меня Кровавым Волком Ялинки, тот самый, из-за которого отец называл меня "шавкой". Но я понимаю, что что-то не так, еще до того, как беру трубку, и мое сердце учащенно бьется, когда я вижу имя Луки на экране.
Щелчком большого пальца я открываю сообщение.
Лука: Приходи ко мне, Кав.
Я сразу же отвечаю ему.
Яков: Байк сломался. Пришли машину.
Лука: Уже прислал.
Лицо Луки — это чистый нож с незаточенным лезвием. На нем чистая белая рубашка и черные брюки, волосы зачесаны назад. Собаки следуют за ним, как тени, по дому, пока он ведет меня в свой жуткий подвал.
Там он протягивает мне напиток.
— Мы празднуем? — спрашиваю я, сжимая челюсти, потому что знаю, что это не так.
— Выпей, старина.
Я пью, и он пьет со мной. Мы смотрим друг на друга через всю комнату. Клинический белый свет заставляет меня чувствовать себя так, будто я вот-вот получу смертельный диагноз от врача с каменным лицом.
— Ты нашел Лену? — спрашиваю я наконец.
— Садись и слушай. — Лука говорит как врач, без эмоций и практично. Он не повышает голос, не выглядит обеспокоенным, злым, грустным или напряженным. — Я сделал то, о чем ты просил, и то, что я собираюсь тебе рассказать, лучше всего говорить с глазу на глаз. Возможно, часть тебя уже знает, что я собираюсь тебе сказать. Я просто должен предупредить тебя, что если ты поднимешь на меня руку, Цербер разорвет тебя на части, а я не хочу, чтобы кто-то из нас умер, поэтому прошу тебя сохранять спокойствие.