Волк Спиркреста
Шрифт:
Но, разумеется, у меня не все в порядке с головой, и, как сказал Лука, мне должна нравиться боль, так что ненависть Захары не всегда оказывает должный эффект.
То, что Захара хочет причинить мне боль, должно волновать или, по крайней мере, забавлять.
Это определенно не должно заставлять мой член напрягаться, а голову наполнять мыслями о Захаре, которая когтями наносит отметины на мою кожу.
Я ни за что не стану дрочить здесь и сейчас. Такого дегенеративного дерьма я ожидал бы от Луки, а не от себя. Зак — мой лучший друг, и если бы я трахал свой собственный кулак только
Поэтому я захожу в ванную, где, конечно же, пахнет ее духами и на красивых золотых крючках развешаны ее атласные халаты, и включаю душ на максимум.
Этого достаточно, чтобы избавиться от эрекции, но недостаточно, чтобы я не спал всю ночь, борясь с демонами в своей голове.
По иронии судьбы, на следующий день Захара выглядит хорошо отдохнувшей и в удивительно хорошем настроении. Может быть, она боится своего преследователя больше, чем позволяет себе, а может быть, она всерьез хотела причинить мне боль. Так или иначе, она врывается в гостиную, пока я завтракаю, и заявляет, что хочет, чтобы я научил ее самообороне.
Она заявляет об этом властным тоном, с руками на бедрах и свирепым выражением лица. — Я хочу, чтобы ты научил меня драться.
— Хорошо.
Она смотрит на меня. — И это все?
Я оглядываю ее квартиру, красивые ковры, растения, маленькие статуэтки, канделябры и картины в золотых рамах. — Что? Ты хочешь сделать это здесь?
— Очевидно, нет. Я думала, ты будешь… не знаю. Занят работой.
Я откидываюсь назад и смотрю на нее. Она выглядит как великолепная ученая: свободный шерстяной джемпер и короткая юбка, белые носки и черные мокасины, локоны. Она вся в мягких изгибах, у нее умные глаза и первозданная красота. Она совсем не похожа на бойца, и мысль о том, чтобы научить ее наносить удары или держать кого-то в удушающем захвате, одновременно и смешна, и страшна.
— Разве у тебя нет занятий? — спрашиваю я.
— Да. И занятия с моим репетитором по диссертации.
— Завтра?
— Завтра полдня.
— Тогда мы начнем завтра.
Она хватает пальто, сумку, книги и уходит, распустив локоны и облако духов. Я опускаю голову на мраморную столешницу перед собой.
— Черт.
Похоже, с этого момента я буду часто принимать холодный душ.
Позже в тот же день мне звонит Антон. На мгновение мой палец замирает над красной кнопкой. Я игнорирую его звонки и сообщения с тех пор, как приехал в Лондон. Так может продолжаться очень долго. Кроме того, Антон никогда бы не проигнорировал мои звонки.
Ради всего святого.
Я нажимаю на зеленую кнопку и подношу телефон к уху.
— Где ты, черт возьми, был? — рявкает Антон.
— Где-то рядом.
— Ты, тупой урод, заставил меня поволноваться. Я думал, что кто-то наконец-то проломил
— Если бы.
— Не шути с таким дерьмом, пацан. Ты уже выполнил просьбу отца?
— Нет.
— Сделай. Он становится беспокойным, а ты знаешь, какой он. Ты же не хочешь, чтобы он злился на тебя. Я не хочу, чтобы он на тебя злился.
— Я разберусь, — говорю я. — Успокойся, дедушка. Все эти стрессы вредны для твоего старого сердца.
— Ты маленькая дрянь. Может, не будешь меня напрягать, а?
— Я сказал, что разберусь с этим.
— Черт возьми. Хорошо. Хорошо. — Он замолкает на мгновение, и я представляю, как он проводит своей грузной рукой по волосам, зачесывая их назад. — Ты хорошо питаешься и все такое?
— Да.
— Хорошо, хорошо. Хорошо. Ешь свои гребаные овощи и… не знаю… не обрюхать ни кого.
— А что, ты не хочешь внука? — спрашиваю я.
Антон смеется.
— Хах, я бы с удовольствием завел внука, но ты еще не готов к этому дерьму. Ты сам еще ребенок. Сначала разберись со своей жизнью, да?
Хороший совет. Разобраться со своей жизнью, да? Если бы все было так просто.
— Ты хочешь повесить трубку, Дедушка, или сначала скажешь, что любишь меня?
— Да ну нафиг. Береги себя, пацан.
— И ты тоже.
Я засовываю телефон в задний карман, накидываю толстовку и куртку и выхожу из квартиры, убедившись, что все заперто и консьерж находится в своем кабинете.
В отличие от того, что думает Антон, я не полностью игнорировал работу, которую дал мне отец. Мне удалось разыскать обоих журналистов, смерти которых желает мой отец. Один из них — урожденный британец, получивший образование в Оксфорде и сделавший карьеру военного корреспондента в разных странах мира. Другой — русский эмигрант, у которого, вероятно, не было особого выбора, кроме как уехать из России. Не составило труда проследить за ними до дома из офиса и выяснить, где они живут.
Мой русский товарищ — это тот, кого я навещаю после разговора с Антоном.
Не из чувства патриотической преданности, а потому что он лучше поймет остроту ситуации, чем его британский товарищ. Я застаю его за жилым домом, как раз когда он заканчивает привязывать мотоцикл к стойке. Я хватаю его за плечи и тащу за мусорный бак, подальше от камер видеонаблюдения.
— Что тебе нужно? — хрипит он, глядя на меня.
Он не думает, что его хотят ограбить. Интересно. Должно быть, я теряю хватку.
— Ты ожидал, что кто-то придет за тобой? — спрашиваю я, толкая его к стене и прижимая к ней одной рукой, чтобы он оставался в мертвой точке.
— Да, — говорит он. — У меня было предчувствие, что меня могут найти неприятности.
Его английский такой же шикарный и отточенный, как и у всех его сверстников, но, как и у меня, его родной язык время от времени дает о себе знать.
— Хорошо. Тогда мне не нужно рассказывать тебе, в каком дерьме ты находишься, не так ли?
— Если бы ты хотел, чтобы я умер, я бы уже умер, — говорит он. — Так чего же ты хочешь?
— Ты разозлил Кавински и его приятелей. Ты и твой приятель-журналист. Олигархи на взводе, и они думают, что только могила может заставить тебя замолчать.