Внутри страны

Мернейн Джеральд

Предостережение читателю. На протяжении трёх четвертей своего объёма Евангелие к этому последнему воскресенью года продолжало предупреждать. Ближе к концу появились облака и четыре ветра, а затем последняя пауза перед окончательным потрясением. И в этой последней паузе, неожиданно под грозным небом, появилась смоковница с распускающимися листьями.

Эта последняя пауза в конце последнего в этом году Евангелия, яснее всего, что я читал или слышал в детстве, говорила мне, что каждая вещь всегда будет чем-то большим, чем одна. Эта последняя пауза говорила мне, что каждая вещь всегда будет содержать в себе другую вещь, которая будет

содержать в себе ещё одну вещь или которая, как ни абсурдно на первый взгляд, будет содержать в себе ту вещь, которая, казалось, содержала её.

Спустя пять лет после того, как я услышал последнее евангельское богослужение церковного года в приходской церкви Святого Марка в Фокнере, я впервые в жизни услышал отрывок того, что я называл классической музыкой. Ближе к концу я услышал паузу. Торжественные темы музыки на мгновение затихли. Как раз перед тем, как облака заволокли всё небо, и как раз перед тем, как засвистели четыре ветра и началась последняя битва, я услышал паузу лета, которое казалось близким.

С тех пор я много раз слышал эту паузу в музыкальных произведениях. Я слышал её, читая предпоследнюю страницу во многих книгах. Большие, торжественные темы вот-вот вступят в последний бой. К настоящему моменту, конечно, торжественные темы – это уже не темы, а мужчины и женщины, и, замолкая в последний раз, они оглядываются через плечо.

Они оглядываются на какой-нибудь район, где жили в детстве или где когда-то влюбились. Возможно, они видят зелёную лужайку или даже ветку с зелёными листьями, которую видели в родном районе. На мгновение звучит лишь одна простая тема: зелень сменяет серость.

На какой-то абсурдный миг внутри этого мгновения слушатель или читатель осмеливается предположить, что это, в конце концов, последняя тема; это, а не другое, конец; зеленый цвет пережил серый; серый цвет наконец-то покрылся зеленым.

Но это лишь мгновение внутри мгновения. Облака снова плывут; четыре ветра свистят. Торжественные темы поворачиваются навстречу буре.

OceanofPDF.com

Т о гда находящиеся в Иудее да бегут в горы...

Весной 1951 года я впервые увидел листья, распускающиеся на смоковнице у себя во дворе, за два месяца до того, как услышал об этом дереве в Евангелии. Когда я впервые увидел листья, я жил в доме, за которым находился пруд с рыбой. Когда я впервые увидел листья, я и представить себе не мог, что до того, как услышал Евангелие, мне придётся проехать двести километров через Большой Водораздел, в район между ручьями Овенс и Риди-Крик, а затем вернуться обратно в старый дом из вагонки на краю луга рядом с задним двором, где отец держал меня для моей первой фотографии.

Я слышал последнее церковное благовествование года всего в получасе ходьбы от того места, где я видел листья на смоковнице, но я знал, что, слушая благовествование, я больше никогда не увижу эту смоковницу, или дом с прудом для рыб, или девушку с улицы Бендиго.

Услышав Евангелие, я почувствовал, как на меня навалилась тяжесть, но ненадолго. Мне было всего двенадцать лет, начиналось лето и новый церковный год. Я думал, как и каждый год в последнее воскресенье после Пятидесятницы, о конце света, надвигающемся на меня, словно облака или дым, со стороны Европы или Ближнего Востока; но потом мне показалось, что среди этой серости проглядывает зелень.

Каждый день я думал о поселении в горах между реками Король и Брокен. Я собирался попросить

родителей не увозить меня на другой конец Мельбурна, а позволить жить в одной из семей, которые выращивали картофель на красноземе полян в зелёном лесу и каждый вечер служили вечерню и повечерие в деревянной часовне, построенной их собственными руками.

Что-то ещё уберегло меня от ощущения тяжести. Среди первых слов Евангелия последнего воскресенья после Пятидесятницы есть слова, обращённые к чтецу. Я всегда считал, что эти слова в особом смысле обращены ко мне.

Как и многие дети, я боялся конца света. Но даже в самый худший момент – даже когда звёзды падали с неба и солнце гасло – я всё ещё слышал звук читаемых слов. Даже конец света не мог заглушить звук слов, его описывающих.

Я считал себя Читателем. Даже после того, как зелень мира поглотила серость, Читателю пришлось бы остаться в живых, чтобы прочесть то, что Писатель написал о зелени и сером.

Двадцать пять лет, пока я не начал писать на этих страницах, я бы сказал, что ребёнок был прав. Я бы сказал, что я остался жив. Я был жив и читал.

Когда я начал писать на этих страницах, я часто думал о человеке, которого называл своим читателем. Иногда я обращался к человеку по имени Читатель. Я не мог придумать слова без читателя. Я не мог представить себе читателя, который не был живым. Но с тех пор, как я начал писать на этих страницах, я усвоил, что читатель не обязательно должен быть живым. Я могу представить себе эту страницу, прочитанную человеком, который умер, так же легко, как ты, читатель, можешь представить себе эту страницу, написанную кем-то, кто умер.

Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут.

Я никогда не ожидал, что родители разрешат мне отправиться в горы между реками Кинг и Брокен и жить там так, как, по моему мнению, жили католики Европы в Средние века. Я так и не увидел этих тёмно-зелёных гор с просеками краснозема среди высоких эвкалиптов и длинными рядами зелёных картофельных кустов. Вместо этого меня отвезли незадолго до моего тринадцатого дня рождения в район между ручьями Скотчменс-Крик и Эльстер-Крик.

Прежде чем покинуть старый дом, обшитый вагонкой, я вытащил двух золотых рыбок из корыта для белья на заднем дворе. Я перенёс их на другой конец Мельбурна в той же жестяной банке из-под печенья, в которой их перевезли из пруда за первым домом моих родителей в дом рядом с овчарнями в районе между Овенсом и Риди-Крик, а затем обратно в дом, обшитый вагонкой, в моём родном районе.

Пока я жил в доме из вагонки, стеклянный аквариум хранился на складе вместе с остальной мебелью моей семьи. Когда дом построили на поляне среди чайных кустов, в районе между ручьями Скотчменс-Крик и Элстер-Крик, мебель вынесли из склада, и мы с родителями и братьями переехали в дом. Я установил аквариум в фиброцементном сарае за домом. Я насыпал гальку на дно аквариума, купил несколько водных растений и воткнул их корни в гальку. Но меня больше не интересовали две рыбки. Я замечал их только тогда, когда каждые два дня посыпал поверхность аквариума крошками корма для рыб. Иногда в эти дни я замечал скопления пузырьков в углу аквариума или на плавающем листке водного растения. Я задавался вопросом, не икра ли это, и если это икра, то не самец ли это и самка. Но на следующий день пузырьки исчезли. Либо это были всего лишь пузырьки, которые лопнули, либо, если это была икра, их съели две рыбы.