Вместе
Шрифт:
ГЛАВА 13
Арья
Всё, что я видела, — это глухую, беспросветную черноту.
Тишина стала моим единственным сокамерником. Я осталась абсолютно одна.
Ногти на моих руках были переломаны и забиты грязью — столько времени я провела, скребя пол, на котором сидела, пытаясь воссоздать в уме образ места, где Денхолм запер меня в наказание за содеянное.
Моя память, будто издеваясь, заставляла меня раз за разом проживать те моменты.
Янтарные
Но он не понимал: его заботило только то, как уберечь меня, а меня — как уберечь нас всех.
Болезненная хватка Денхолма выжжена в моей памяти: одной рукой он вцепился мне в волосы, а другой открыл бронированную дверь в этот подвал, о котором мы и не подозревали. Он втащил меня в одну из камер, едва освещаемых тусклым светом из коридора.
Я отчётливо помнила свой последний взгляд на Данталиана и то, как сжалось сердце при виде его яростного, но беспомощного лица и кулаков, стиснутых вдоль тела.
Уже взаперти я вздрогнула от грохота — лишь позже я поняла, что это был удар молнии совсем рядом с приютом. И только когда сознание прояснилось, до меня дошло.
Это был не просто шторм: это было жестокое последствие эмоций Данталиана, всё ещё не способного обуздать свои новые силы.
А ещё я помнила внезапно наступившую тишину — такую, что полные удовлетворения слова директора, сказанные едва ли не шёпотом, показались мне криком. Он заставил меня спуститься по лестнице, которую я раньше никогда не видела, старой и заплесневелой, и швырнул посреди пустой комнаты. Мы остались только вдвоём, как он и желал с самой первой нашей встречи.
Первые часы были лёгкими. Я молчала, упиваясь тишиной, и наверстывала упущенный сон. Но постепенно всё превратилось в кошмар.
Неспособность видеть сковывала. Но ещё хуже было слышать, как бешено колотится моё собственное сердце.
Когда-то я любила одиночество, любила оставаться наедине с собой и своими мыслями. Тогда мой разум был местом получше, боль ещё не изменила меня, и я была больше похожа на себя настоящую, чем сейчас.
Теперь же, оставаясь одна, я молила, чтобы кто-нибудь пришёл и составил мне компанию. Молила, чтобы кто-то заполнил эту тишину, заставил замолчать мой разум, помог прогнать тьму.
Спустя многие часы, когда я уже решила, что меня оставили здесь гнить, дверь снова открылась. Вернулся Денхолм с подносом в руках. Я не стала подходить к решётке — я ему не верила, — но он поставил поднос у самого края камеры, и мой желудок предательски отозвался на запах еды. Мне не нужно было есть, чтобы выжить, но я была не прочь.
Стоило мне просунуть руку между металлическими прутьями, как Денхолм отдёрнул поднос, опрокинув еду на пол, и с нечеловеческой жестокостью обрушил его на моё запястье. Боль взорвалась бомбой, заставив меня закричать.
Я резко отдёрнула руку, прижимая её к груди. Я была уверена, что она сломана, хотя знала, что через несколько часов всё заживёт. Будь я обычным человеком, как остальные
Однако худшее было впереди. Денхолм распахнул дверь камеры, вошёл и набросился на меня с ослепляющей яростью.
Я принимала его удары, не сопротивляясь — я просто не могла. С каждой минутой я понимала: нужно дать ему то, чего он хочет — мою капитуляцию. Он хотел, чтобы я показала свою боль, свои слёзы, которые ублажали больную сторону таких мужчин, как он. И я это сделала.
Я плакала. При каждом ударе ногой в живот — железный носок сапога делал каждый толчок невыносимым, — и при каждом оскорблении, срывавшемся с его губ. В какой-то момент я услышала: «Вот что бывает с каждым, кто посмеет мне не подчиниться», и у меня кровь застыла в жилах.
Значит, вот что происходило с этими ребятами годами?
Мне удалось отстранить разум от тела, притупить боль настолько, чтобы сбежать — хотя бы так. Я сосредоточилась на воспоминаниях, на самых светлых из них: на запахе морской соли, который почувствовала, когда впервые приехала в Сицилию; на вечерах с друзьями, когда мы орали и пели песни. На еде, которую мы пробовали, на местах, где мы бывали с Данталианом, на приключениях, которые мы пережили вместе в то время.
Потом, когда я почувствовала, что он удовлетворен и его хватка ослабла, мне пришлось притвориться, что я в обмороке — обычный человек не вынес бы такой боли, не потеряв сознания. Я же, к своему несчастью, была в полном сознании и отчётливо чувствовала каждое мгновение страдания.
Вслед за дверью камеры захлопнулась и бронированная дверь коридора, и снова воцарилась тьма. С того момента никто больше не заходил.
Даже чтобы принести воды.
Не знаю, сколько прошло времени, но боль почти утихла, и я могла двигаться, не чувствуя, как при каждом смещении перехватывает дыхание.
Мысли вернулись к моим первым дням на Олимпе, когда Аполлон решил проверить моё бессмертие, вонзив мне кинжал в сердце. Снова.
Я ненавидела его тогда, но потом узнала получше. Он был высокомерным и самоуверенным, импульсивным — да, но добрым и, в конечном счёте, чертовски весёлым. Всё это время он был моим любимым напарником по розыгрышам, так что все остальные боялись стать жертвами наших выходок.
Я прислонилась затылком к стене, гадая, правильный ли выбор я сделала, покинув Олимп ради мира смертных. Может, останься я там, я бы меньше страдала — и душой, и телом.
И всё же в глубине души ответ был один: я поступила правильно.
Сама мысль о том, что я больше никогда не увижу эти янтарные глаза, от которых мне никуда не деться, или не увижу, как его губы изгибаются в тех искренних улыбках, что он дарит лишь немногим… эта мысль приносила мне невыносимую тоску.
Я бы больше не смогла найти смысла в простом существовании.
Он доводил меня до исступления, делал мою жизнь невозможной, временами я его ненавидела, а временами меня неодолимо тянуло к нему, как мотылька на свет, но, как ни странно, он был единственной причиной, по которой я всё ещё видела смысл в жизни.