Вместе
Шрифт:
— К сожалению… — Слеза скатилась по моей щеке, спрятанная окружающей нас тьмой. — К сожалению, она ещё не отболела.
Снова потянулось время, прежде чем он заговорил, и я была ему благодарна. Тишина изматывала.
— Кинцуги.
— Что? — переспросила я в замешательстве. Подумала, что ослышалась.
— Кинцуги. Знаешь такое слово?
— Кажется, слышала пару раз, когда была в Японии, но не уверена. Это ведь значит «золотая заплатка», да?
— Да, это древнее японское искусство реставрации. Разбитые вещи не выбрасывают, а чинят. Трещины
По движению воздуха и шороху ткани я поняла, что он устроился поудобнее на полу.
— И что с того? К чему ты клонишь?
— Я сломлен, и ты сломлена, как и великое множество людей в мире — наверняка их больше, чем мы можем себе представить. Мы почти всю жизнь верим, что должны стыдиться пережитой боли, и всеми способами пытаемся спрятать свои шрамы… вместо того чтобы выставить их напоказ, выделяя нас среди прочих. Понимаешь, о чём я?
Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается в тисках, но потом вспомнила, что он меня не видит, и попыталась прочистить саднящее горло. — Да, я поняла.
— Кто знает, почему мы так упорно превращаем свою жизнь в каторгу, — пробормотал он жёстко, будто рассуждал сам с собой. — Зачем ненавидеть себя теперь, когда мы уникальны? Почему мы боимся смотреть в зеркало, боясь увидеть шрамы, когда именно они сделали нас теми, кто мы есть? Почему мы только и делаем, что ненавидим прошлое, когда могли бы извлечь из него урок?
— Знаешь, Рутенис, я и не думала, что ты так силён в словах.
Не знаю почему, но пауза перед его ответом уже выдала его намерения.
— Подумай о другом, пальцы-то у меня действительно…
Я тут же его перебила: — Рутенис!
Я рассмеялась впервые с тех пор, как меня заперли. И внезапно почувствовала благодарность за то, что у меня есть такой друг.
Он тоже усмехнулся, но осёкся, издав болезненный шип. Я нахмурилась и прищурилась, хоть он и не мог этого видеть.
— Как ты здесь оказался, Рут?
Он вздохнул. — Врезал Данталиану. Он мне тоже вмазал — твою мать, больно-то как, — прежде чем Денхолм влез. Вот меня и заперли тут в наказание.
— Зачем ты это сделал?! — изумление так и сквозило в моем голосе.
— Потому что никто из нас не хотел оставлять тебя здесь одну. Но Данталиана, хоть он и вызвался первым, никогда бы не наказали — он же теперь Нефилим. Химена и Нежа вообще не обсуждались. Так что, пока остальные не успели сообразить, я пошёл на опережение.
Я почувствовала вину. — Не стоило, Рут!
— Нет, стоило, — прорычал он, злясь скорее на ситуацию, чем на меня. — Я знаю, каково это — сидеть одному, без воды и еды, наедине со своими мыслями и тишиной. Я бы такого и злейшему врагу не пожелал, и уж точно не допущу, чтобы так было с моей подругой.
Я выдержала паузу, прежде чем ответить, и решила разрядить обстановку шуткой.
— Так значит, мы друзья, м-м? — Я улыбнулась во тьме. — Кто бы мог подумать.
Его
Данталиан
Пальцы продолжали барабанить по подлокотнику кресла в бешеном ритме, пока я смотрел перед собой остекленевшим взглядом.
Я считал и пересчитывал в уме, ожидая окончания этих проклятых сорока восьми часов наказания для Арьи и Рутениса. Я чувствовал, как все эмоции комом застряли в груди: будь я смертным, я бы, наверное, решил, что умираю от разрыва сердца.
Я злился, был раздавлен, обижен, но прежде всего — подавлен: хотя я вкладывал всего себя в то, чтобы стать лучше, несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось заставить Арью выслушать меня.
Она продолжала бунтовать и нарушать мои приказы, будто я желал ей добра меньше, чем самому себе. Но она была упрямой и твердолобой; если она что-то вбила себе в голову, «по-хорошему» её было не пронять.
И я прилагал больше усилий, чем когда-либо с кем-либо другим, чтобы не перейти к «плохим» методам. Просто потому, что это была она.
Не в силах унять бушевавшие чувства, я достал блокнот в потрепанном кожаном переплете и стащил ручку с соседнего стола. Скрестил ноги и откинул затылок на спинку кресла.
Открыв его, я пролистал страницы, уже исписанные моим аккуратным, но неразборчивым почерком, и продолжил писать с того места, где остановился в прошлый раз: не хватало последних болезненных событий, которые нужно было перенести на бумагу. Я месяцами откладывал это дело.
Я крутил в пальцах ручку, воскрешая в памяти образы последних дней, проведенных вместе, наши разговоры и всё то, что я чувствовал четыре года назад. Мне даже не нужно было напрягаться — в моих воспоминаниях всё до сих пор стояло перед глазами.
Моя версия истории на бумаге. Мой взгляд на события, которые перевернули наши жизни четыре года назад.
И мои истинные чувства, прежде всего.
Пока я писал, писал и писал, я почувствовал такую острую, внезапную ностальгию, что вынужден был замереть, заставляя себя вернуться в настоящее.
Я даже не знал, имею ли я право тосковать по Арье после того, что я натворил, но я тосковал — чувствовал это каждой клеткой, до самых костей.
И эта тоска не уходила, даже теперь, когда она вернулась.
Возможно, потому что, в конце концов… она вернулась не ко мне.
ГЛАВА 14
Арья
Прошло несколько часов с тех пор, как Денхолм нас «амнистировал».
Я узнала, что провела в той камере всего сорок восемь часов, хотя готова была поклясться, что прошло не меньше пяти дней. Такова власть времени, когда у тебя нет возможности его измерить.
Как ни странно, это наказание действительно возымело эффект: никогда прежде я не чувствовала такой благодарности за то, что я свободна. И что я жива.