Вилла Пратьяхара
Шрифт:
Полдня провозившись по хозяйству, я настроила себя не думать больше об Арно. Никогда. Как бы дальше не развивались их отношения с Жанной. Я вычеркнула его из мыслей, но освободившееся в них место моментально заняли другие заботы. Проснувшаяся в отвратительном настроении Жанна все утро слоняется по дому, мешая мне отправиться в пещеру. Рыжие волосы сегодня впервые нечесаны, глаза не умыты и в сонных слипшихся ресницах запеклись желтоватые комочки. Несмотря на то, что встала она чуть позже полудня, а, может быть, как раз именно поэтому, Жанна все время зевает, не трудясь даже прикрывать рот ладонью.
— Сходи
— Зачем?
Страдалица открывает дверку холодильника, с минуту рассматривает его содержимое и, ни на чем не остановившись, закрывает его обратно.
— Проснешься хоть.
— Зачем?
— Перестанешь зевать.
— И что?
Вытерев руки о передник, я зачерпываю полную ложку пюре.
— Попробуй на соль, лимон и чеснок. Всего достаточно?
Жанна брезгливо проводит кончиком алого, змеиного (удивительно, что не раздвоенного на конце) языка по бежеватой массе, потом морщится и, склонившись над раковиной, очень невежливо сплевывает.
— Не знаю. Что это вообще такое?
— Хумус.
— Я знаю, что это хумус. Я спрашиваю, откуда в тебе эти омерзительные приступы активной деятельности? Гадость какая, смотреть на тебя неприятно.
— А по-моему чеснока не хватает. Уйди с дороги, мешаешь.
Жанна окидывает меня презрительным взглядом и отходит к двери. Поколебавшись, она все-таки не покидает кухни, а прислоняется к косяку и молча наблюдает за моей готовкой.
— Не знаешь, чем себя занять, могла бы лука нарезать, — подсказываю я.
— Зачем?
— Я курицу-карри готовлю.
— И что от нее толку?
— А какой ты вообще хочешь толк от вещей?
— Ну… чтобы они по крайней мере приносили удовольствие.
— А курица не приносит удовольствия?
— Не думаю.
— Это потому, что ты не голодная. Уйди, не раздражай. Сходи к Арно.
— Зачем? Захочет, сам придет.
И только к закату мне удается, наконец, избавиться от подруги. Скоро в отеле начинается отвальная вечеринка русских. Кажется, завтра они собираются покинуть наш тоскливый пляж и переместиться в места более богатые на увеселительные мероприятия. Воспрявшая Жанна спускается со второго этажа в изумрудном платье, расшитом павлинами, в котором она впервые появилась на острове в то злополучное утро. В ее вымытых блестящих волосах воткнута белая орхидея, что, впрочем, вовсе не экзотично: на нашем проклятом острове они растут везде, как сорняки.
— Ты придешь? — спрашивает она на ходу, придирчиво изучая свои босоножки. — Каблуки здесь снашиваются, просто ужас. Всё эти камни виноваты.
— Приду, но попозже.
Жанна осматривает меня с головы до пят. На мне домашний сарафан на бретельках, тонкий белый хлопок которого давно уже не видел утюга, волосы собраны в лохматый пучок на затылке, под ногтями оранжевый ободок от порошка карри.
— Тогда оденься хоть, — бросает Жанна, уже в дверях сбрызгивая себя духами.
— Зачем? — спрашиваю я равнодушно, в такт ее сегодняшним миллионным «зачем».
Она пожимает плечами и выплывает в быстро сгущающуюся темноту. Я подхожу к зеркалу и надолго замираю, глядя на свое отражение. Каким-то шестым чувством я знаю, что я уже победила, Арно не вернется из-за нее в Париж, но почему-то это не приносит мне ни малейшего удовлетворения, скорее наоборот,
Собрав в сумки всю приготовленную еду — мое сорри, ложка меда в ожидающей Стаса бочке дегтя, — я все-таки в последний момент захожу в ванную, провожу помадой по сухим губам и распускаю волосы. Я делаю это даже не ради Стаса, Жанны или Арно, а скорее — ради шведской старушки. Ее упрек в моей неухоженности ранил меня сильнее, чем я предполагала. К тому же теперь, в свете последних событий, я начинаю подозревать, что в моем столь явном пренебрежении своим внешним видом была какая-то поза, очень своеобразный, но по сути в своем роде все-таки выпендреж. Зачем иначе я так упорно скрываю волосы в постоянно лохматых пучках? Это такая игра, вызов, «ах, полюбите меня за мою душу»?
Подумав так, я еще брызгаю на себя немного миндаля из флакона духов. Смешавшись с оставшимся от Жанны ароматом густой сирени, он превращает мою «Виллу Пратьяхару» в приют одиноких молодящихся дам. Меня перекашивает от безвыходности, от моего лицемерия. На самом деле все не так. Я, в отличие от Жанны, вовсе не одинока. Я живу с человеком, я нужна ему, и сейчас у меня есть план как его защитить от почти совершенной им жуткой ошибки. Я решительно выхожу из дома.
За пятнадцать минут преодолев путь до пещеры, я замечаю, что чем ближе я к ней приближаюсь, тем все медленнее становятся мои шаги, а перед самым входом решительность и вовсе покидает меня, и я предстаю перед ним извиняющейся тенью своей утренней уверенности в себе.
Выложив на импровизированный столик свои жалкие козыри в виде хлеба и трех пластиковых мисочек с едой, я присаживаюсь и закуриваю. Стас жадно набрасывается на пищу. После семи лет совместной жизни люди, как правило, уже не заботятся выглядеть эстетично, и небритые щеки ходят туда-сюда, переваливаясь от крупных кусков, наспех засунутых в рот. Утолив первый голод, Стас по волчьи поводит глазами, выискивая что-то.
— Вино принесла?
Я выставляю на стол две бутылки. Отложив куриную ножку, Стас хватает одну из них и начинает орудовать штопором. От его рук на зеленом стекле остаются пятна жира и карри. Справившись, он делает несколько быстрых глотков из горлышка и вытирает мокрые губы тыльной стороной кисти.
— А у тебя, оказывается, есть чувство юмора.
Я удивленно поднимаю брови.
— Ну это ж, я так понимаю, та самая пресловутая курица-карри, которой ты вечно пыталась отравить меня в Москве? Да ладно, что ты так смотришь? Вкусно вышло, молодец. Это я так… Должен же я тебя хоть за что-то отругать? Профилактически?
— Должен, — киваю я.
— Ну вот видишь, — улыбается довольный Стас, берет мой подбородок и разворачивает поближе к свече. — А что грустная такая? И бледная? В банк звонила?