Вилла Пратьяхара

Кириченко Катерина

— Ничего, — гость качает головой и опять бросает на меня какой-то непонятный взгляд.

— Боже, ты весь мокрый! Откуда это? — Жанна с видом рабовладелицы оглядывает свое новое приобретение.

Она бы еще проверила, чистил ли он сегодня зубы.

Арно пожимает плечами.

— Наверное, канистра протекла, пока я ее нес.

Но Жанна уже ухватилась за его майку и резким рывком сорвала через голову.

— Я повешу, пусть высохнет.

Пытаясь сопротивляться, Арно протягивает руку за Жанниной добычей и на миг оказывается повернутым ко мне спиной. Меня бросает в жар от свежих пунцовых царапин, горящих на его загорелой коже. Они кажутся мне похожими на следы от розг и, глядя на них, я чувствую, что меня словно ударили

в эту секунду такими же — вощеными, тугими, с садистски завязанными жесткими узелочками, и не по спине, а прямо в распахнутое, голое, наспех выдранное из груди пульсирующее сердце. Как будто почувствовав что-то, Арно немедленно оборачивается и перехватывает мой взгляд, как бы цепляет его магнитами своих глаз, насильно отрывая от кровавых полос. Застигнутая врасплох, я подчиняюсь, промедлив лишь долю секунды, отдаю ему свои глаза и разрешаю поднять их выше, к его лицу. Мы смотрим друг на друга. Он слегка наклоняет голову и вопросительно изгибает брови, но взгляд его серьезен и немного удивлен, более того, мне мерещится в нем чуть ли не упрек.

Я молча отворачиваюсь и смотрю, как пропустившая всю эту немую сцену Жанна царственным жестом кидает майку на раскаленные камни. Мне приходит в голову ужасная мысль, что, пожалуй, здесь она высохнет чуть быстрее, чем мне надо. Арно необходимо задержать у нас. Я беру себя в руки. Главное, чтобы голос не задрожал.

— Дорогая, сделай труженику кофе или… лучше выжми ему свежий ананасовый сок, — говорю я с надеждой, что пока московские ручки моей подруги справятся с таким сложным процессом, как очистка ананаса, пройдет как минимум минут двадцать. Как раз столько, сколько мне необходимо на мое предприятие. — А ты сядь, погости у нас, покури, — обращаюсь я уже к Арно.

Мне хочется хотя бы мельком дотронуться до его кожи, хотя бы для того, чтобы потянуть его вниз, в кресло, но рука замирает в нерешительности в сантиметре от его предплечья.

— Я скоро вернусь. Дождитесь меня.

Схватив сумку, я бросаюсь вниз по камням в сторону пляжа.

— Куда это она? — озадаченно спрашивает Жанна.

— Ну мало ли, какие у человека могут быть срочные дела… — отвечает ей Арно, и мне опять мерещится непонятная ирония в его голосе.

Вдоволь наползавшись под окном Арно и даже (от усиленного рвения) ободрав себе колено, я прихожу к выводу, что мой браслетик испарился. Вероятно я сама вчера затоптала его, когда пыталась нащупать тонкую цепочку в траве. Почва под окном рыхлая, жалкая тропическая растительность изрядно примята, и рыскать дальше уже не имеет смысла и даже опасно: чем дольше я тут вожусь, тем больше остается следов. Время опять играет в свои дурацкие игры, на этот раз стрелки моих наручных часов словно взбесились и несутся вскачь. Хозяин может появиться в любую секунду, и я подозреваю, что, увидев меня на карачках под его окном, с ободранным коленом, с руками, черными от земли, он обо всем догадается. Лучше пускай браслетик навсегда будет похоронен на этой лужайке, ключик от счастья не достанется никому, а, впрочем… верить в такие глупости и вовсе нелепо. Оглянувшись напоследок, я отряхиваю руки и спешу убраться отсюда подальше.

Пролетев через пляж и взбежав на свои скалы со скоростью опытной горной козы, я останавливаюсь перед домом перевести дыхание. Терраса уже пуста. В первую минуту мне приходит в голову, что любовники закрылись в Жанниной спальне, и я замираю от возмущения, пораженная перспективой опять услышать их стоны, но скоро разум возвращается ко мне, и я понимаю, что входная дверь закрыта снаружи на ключ. Скорее всего парочка ушла загорать или отправилась снова на экскурсию по острову. Немного странно, что я не встретилась с ними на пляже, но облегчение от того, что их разгоряченные возбужденные тела («двадцать сантиметров полного восторга», «медовые губы», «шершавый язык», «иди посмотри, какой укус») не сплелись в едином любовном

танце на втором этаже (моего!) дома настолько сильно, что я разрешаю себе небольшую передышку и сажусь покурить и подумать. А подумать мне, действительно, есть о чем.

Все последние дни слились для меня в сплошную болезненную муку ревности, полностью вытеснив из мыслей то, что, по идее, должно бы сейчас волновать меня больше всего. Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. В голове наспех прокручивается кино: дешевое, никак не мировой шедевр, а непрофессиональное, почти наивное, снятое на прыгающую в руке домашнюю камеру. Смутно маячит название фильма:

Девять с половиной… (нет, конечно же, всем очевидны жалкие потуги на «8 1/2 » Феллини или хотя бы на «9 1/2 недель» Адриана Лайна, но у нас все гораздо тривиальнее) — «9 1/2 миллионов евро».

(Какие там рубли или доллары? О чем вы? Рублями мы кормим свиней, а доллар давно опозорен).

Внизу экрана, в скобках или лучше — маленькими красными буквами (давайте дадим по ним волну испуганной дрожи): — Краденых .

(Красота! Домашнее видео, украшение семейной коллекции!)

И краденых не у кого-нибудь, а у Тащерского! Полный восторг!

(Йо-хо-хо! Запахло триллером? Или не будем спешить совершать ошибку преждевременного определения жанра?)

…Краденых у Тащерского и премило лежащих на счету в каких-то считанных часах от нашего райского островка — мне даже мерещится изящный бантик на ленточке, игриво связывающей банковские купюры.

Пачки купюр.

Много пачек. Хрустящих. Новеньких. Brand new, еще попахивающих свежей краской. Какая пошлятина…

(Купив новую книжку, папа всегда раскрывал ее на развороте и с наслаждением втягивал носом типографский запах, глаза прикрыты, так приятнее).

Какие книжки? Что от них толку? — Полный чемоданчик наличных, вот что интересует эстета двадцать первого века.

Вот это мы понимаем. Наконец-то запахло сюжетом. А то от вашей лирики уже слегка мутило.

Теперь крупный план: покажите зрителю чемоданчик! — Черный, дешевый, местного тайского производства, возможно подделка (посмотрите, нигде ли не висит брелок известной фирмы?), из кожзаменителя, наспех купленный в первой попавшейся лавке в Бангкоке.

Бах, небольшая поломка в студии. Изображение дрожит, и по экрану пробегают холодные рябые мушки. Смена пленки. Не стоит так волноваться. Сейчас все смонтируем.

Теперь в кадре появляется и сам Тащерский: с направленным на зрителя пистолетом. Убедительно? Ну должен же быть у человека с таким прошлым настоящий пистолет?

Куда поместим действие? Может быть, беглецы уже успели добраться до Мальдив? Хорошие острова, а главное, это то, что их много. Удобно прятаться. Камера отъезжает и теперь нам видны беспечные голубые воды и тонкая полоска идеального песка.

Но чего-то не хватает… Пожалуй, надо добавить героев, а то скучновато.

Рыдающий заикающийся Стас сгодится?

Кровь, сочащаяся из его тонких розовых ноздрей, будет вполне уместна. Смотрите, она очень удачно закапала его светлые льняные штаны. Режиссер! Оставляем ее? Или режем?

Можно вывести в главные героини вот эту девушку. Да-да, Полину Власову, которая скоро умрет. Или вы не верите гадалкам? Это у вас от неопытности, скоро пройдет. Дайте девушке чемоданчик, пускай протягивает его Тащерскому.

Чемоданчик (снова дать его крупным планом) благополучно перекочевывает в руки законного владельца. Мы же не снимаем фантастику, у нас в моде реализм. Постмодернизм, вы говорите? А что это такое? Не важно, вечно вы отвлекаетесь. Мы уже почти подошли к финальной развязке.

Бах-бах! Это что у вас, пистолетные выстрелы? Немножко ненатурально. Пистолет-то вы вообще когда-нибудь в глаза видели?.. Ну ладно, для нашего бюджета вполне сойдет. Это в Голливуде они там изгаляются, деньги девать некуда, а у нашего продюсера еще дача недостроена.