Весенней гулкой ранью...
Шрифт:
Русская! Многими красотами дивишь ты: озерами многими... холмами высокими,
дубравами частыми, полями дивными, городами великими, селами дивными..."
Тем самым чувством, что диктовало Пушкину слова восхищения родной
природой - "очей очарованьем" и помогло ему увидеть в "злодее" Пугачеве
народного героя.
Тем самым чувством, из которого - уже в наше время - отлились звонкие и
цветастые стихи Александра Прокофьева, стихи о России:
Вся
Вся в травах-муравах с росой,
Широкие ярусы радуг
Полнеба скрывали красой...
Долины, слепящие светом,
Небес молодых синева,
На всем этом русская мета
И русского края молва!
Романтически-восторженное восприятие Есениным "полевой России", запечатленное в целом ряде стихотворений "Радуницы", шло не от желания
понравиться "христианствующим кругам", а от ощущения кровной привязанности к
любимой земле, осознания патриотических и эстетических чувств народных.
2
Есенин озаглавил свою первую книгу "Радуница".
Так называется один из народных праздников. Он отмечается в начале
весны.
П. И. Мельников (Андрей Печерский) повествует: "Весенние гулянки по
селам и деревням зачинаются с качелей святой недели и с радуницких
хороводов... На тех гулянках водят хороводы обрядные, поют песни заветные -
то останки старинных праздников, что справляли наши предки во славу своих
развеселых богов" ("В лесах").
В одном из своих стихотворений белорусский поэт Максим Танк вспоминает
о радунице,
Во время которой люди
Утром пашут,
Днем плачут на погостах,
А вечером пляшут, вернувшись домой
И за чаркой добром поминая ушедших.
Религиозные мотивы и образы "Радуницы", как и вообще дореволюционных
стихов Есенина, весьма своеобразны. Их истоки - в древней мифологии, в
народных духовных стихах, вобравших в себя языческие предания, в апокрифах,
отвергаемых официальной церковью. "Я вовсе не религиозный человек и не
мистик, - говорил поэт.
– Я реалист, и если есть что-нибудь туманное во мне
для реалиста, то это романтика, но романтика не старого нежного и
дамообожаемого уклада, а самая настоящая земная..." И просил читателей
относиться к его Исусам, божьим матерям и Миколам как к сказочному в поэзии.
Сам насквозь земной, поэт в духе народных представлений, народной
фантазии сделал земными и бога, и святых угодников.
Они запросто ходят по селам и лесным тропинкам, беседуют с мужиками,
умываются "белой пеной из озер".
Так, под видом нищего идет
маленько крепче будешь". "Возлюбленная мати" наставляет воскресшего Исуса:
"Ходи, мой сын, живи без крова, зорюй и полднюй у куста".
В есенинских религиозных образах отсутствует тот дух священного
писания, каким отмечены, например, некоторые дереволюционные стихи Николая
Клюева и Сергея Городецкого (с этими известными поэтами Есенин встретился и
подружился в Петрограде в 1915 году).
Всевышний у Клюева - "сребробородый, древний Бог". "Я говорил тебе о
Боге, непостижимое вещал..." - начинает поэт одно из своих стихотворений.
"Венец Создателя", "наш взыскующий Отец", "Смотреть Христу в глаза - наш
блаженный жребий..." - в таком духе пишет Клюев о всевышнем.
Нездешнее, неземное окутывает образы богородицы и ее сына в стихах
Городецкого: "У Казанской Божьей Матери дивно светел вечный взгляд", "Его
глагол таинственный...".
У Есенина же традиционные образы предстают в самой что ни на есть
житейской реальности. Какая уж тут "божественность", если у милостника
Миколы, будто у заурядного калики перехожего, "пот елейный льет с лица", под
пеньком уготовлено место для "голодного Спаса", Исус зовет человека в
дубравы, "как во царствие небес...".
С иронией смотрит поэт на калик, ковыляющих из деревни в деревню:
Пробиралися странники по полю,
Пели стих о сладчайшем Исусе,
Мимо клячи с поклажею топали,
Подпевали горластые гуси.
. . . . . . . . . . . . . .
Вынимали калики поспешливо
Для коров сбереженные крохи.
И кричали пастушки насмешливо:
"Девки, в пляску! Идут скоморохи!"
Вот так: служители господа - скоморохи...
Не без юмора нарисована картина шествия богомолок на канон:
Отряхают старухи дулейки,
Вяжут девки косницы до пят.
Из подворья с высокой келейки
На платки их монахи глядят.
На вратах монастырские знаки:
"Упокою грядущих ко мне".
А в саду разбрехались собаки,
Словно чуя воров на гумне.
Читаешь эти строки и видишь добродушно-хитроватую улыбку крестьянина,
который при случае скажет о монахе: "Борода апостольская, а усок
дьявольский" - и если речь зайдет о ворах: "Добрый вор без молитвы не
украдет".
Есть у Есенина стихи, где религиозные мотивы, образы на первый взгляд