Весенней гулкой ранью...

Кошечкин С. П.

"Стара я стала

И совсем плоха,

Но если б дома

Был ты изначала,

То у меня

Была б теперь сноха

И на ноге

Внучонка я качала".

Из обыденных, незамысловатых слов складывается строфа; они "текут"

легко и спокойно, каждое - на своем месте, каждое - "осердечено". Любовь с

печалью пополам. Чего стоит трогательная подробность: "И на ноге внучонка я

качала..."

Когда в 1927 году Адриан Митрофанович Топоров

прочитал это

стихотворение крестьянам из коммуны "Майское утро", одна из слушательниц

заметила: "Мать зазнобно написала..."

"Зазнобно..." Лучше не скажешь.

"Ответ" на материнское письмо чистосердечен и прям, поэт говорит как на

духу. Его волнуют разноречивые чувства. "Сволочь-вьюга" рождает ощущение

одиночества, тоски. Скорбь о весне - "революции великой", всепланетной -

переходит в уверенность, что скоро "она придет, желанная пора!". И поэт

тогда откликнется на зов матери, вернется домой...

Так мотивы личные переплетаются с мотивами общественными, гражданскими.

"Тебе куплю платок..." и "Когда пальнуть придется по планете..." - разные

струи единого душевного потока.

И нельзя не согласиться с Николаем Рыленковым, сказавшим, что "Письмо к

матери" и "Ответ" стоят в одном ряду с лучшими образцами гражданской лирики.

Как-то в один из его приездов в Москву мы заговорили о стихах Ярослава

Смелякова. Николай Иванович оживился:

– Помните, как он написал о матери:

Я не знаю, отличья какие,

не умею я вас разделять:

ты одна у меня, как Россия,

милосердная русская мать.

Это слово протяжно и кратко

произносят на весях родных

и младенцы в некрепких кроватках,

и солдаты в могилах своих.
–

Хорошо ведь, верно? Чутье на слово-то какое: "милосердная", "протяжно и

кратко", "в некрепких кроватках"... Это - непридуманное...

– У вас тоже о матери - непридуманное: "Я рук не знал нежнее и добрей,

чем жесткие мозолистые руки".

– Ну, что у меня, - он махнул рукой и добавил, улыбаясь: - "И погромче

нас были витии..." - Помолчав, продолжал: --Некрасов да Есенин - вот великие

певцы Матери. Бывало, дойду в "Рыцаре на час" до строчек: "Я кручину мою

многолетнюю на родимую грудь изолью...", подкатит к горлу комок - не

продохнуть... А Есенин! Он ведь перед матерью, как перед родиной, на колени

вставал: "Ты одна мне помощь и отрада..." Она для него - воплощение совести, чистоты душевной. Говорим о гуманизме Есенина... В стихах о матери - вот он

где сильнее всего проявился...

Потом, в разговоре, снова вернулся к Есенину и,

прочитав строфу из

"Письма от матери", сказал:

– Ведь изнутри все высвечивает, изнутри... Надо ж так в материнскую

душу влезть...

И долго протирал стекла очков большим цветастым платком, лежавшим до

того на столе, рядом с книгой и распечатанной пачкой "Беломора"...

3

Видели ли вы,

Как бежит по степям,

В туманах озерных кроясь,

Железной ноздрей храпя,

На лапах чугунных поезд?

А за ним

По большой траве,

Как на празднике отчаянных гонок,

Тонкие ноги закидывая к голове,

Скачет красногривый жеребенок?

Это - из "Сорокоуста", написанного в 1920 году, в один из самых

драматических периодов в жизни Есенина. Железная, бездушная сила и живое,

родное, милое, что, как тогда поэту казалось, обречено на неминуемую гибель.

Образы незабываемые. Откуда они пришли в стихотворение?

В письме Есенина, помеченном тем же годом, можно прочитать: "Ехали мы

от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что

же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребенок. Так

скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его.

Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его

поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень

много. Конь стальной победил коня живого".

В той поездке с Есениным был Анатолий Мариенгоф.

При встрече в 1957 году я спросил его:

– А цвета гривы у жеребенка не помните?

– Как не помню: красный, - не задумываясь, ответил Мариенгоф.
– Сергей

и здесь остался верен своему правилу, как он однажды сказал: "Растить образ

из быта", то есть из жизни. Он и о кошках не придумал, знаете?

О кошках я знал.

Еще мальчишкой, случайно заполучив на ночь растрепанный томик Есенина,

я впервые прочитал одно из стихотворений с посвящением: "Сестре Шуре". Оно

сразу легло на сердце, но начальные строки показались странными.

"Ну, хорошо, - рассуждал я, - кошек на свете в самом деле много. Но

неужели поэт и его сестра однажды пытались их считать?"

Оказывается, пытались.

Александра Александровна позже рассказывала:

– Ехали мы на извозчике, и нам то и дело попадались кошки. Я сказала

Сергею, что столько их никогда не видела. Он рассмеялся и говорит: "Давай

считать..." Как заметит - вскакивает с сиденья: "Вон, вон, еще одна!" А на