Ведро лягушек
Шрифт:
– Но вы контактируете?
– Лиегис выглядит слегка пристыженным.
– Да. Он живет одиноко, и я иногда к нему наведываюсь... Дело-то вот в чем. В тот день я действительно по пути на работу купил "Вечорку" и обнаружил там эту композицию. Она мне понравилась. И уже здесь, в пультовой, когда запустил свой рабочую программу, я решил немного развеяться. У нас на ВЦ существует нелегальная шахматная программа, причем она позволяет начать игру из любой позиции. Я ее вызвал, и, судя по всему, на этом рисунке изображен момент
– Ага!
– торжествующе восклицает Лиегис.
– Вот вам и разгадка!
– Не вижу никакой разгадки, - говорит Богомолов.
– Кем созданы эти рисунки? Кстати, а это точно, что они появились в пол-одиннадцатого?
– Во всяком случае утром следующего дня я держал их в руках, - говорит Дорофеев.
– Следовательно, в течение двенадцати часов максимум, кто-то затолкал эти изображения в машину. Сфотографировал, разграфил, закодировал и ввел. Извините, но даже если мы все сядем за пульты, нам это не удастся!
– Если сделать заготовки заранее - удастся!
– Лиегис торжествует.
– А коллаж? Вы умеете делать коллажи?
– интересуется Нестеренко.
– Полагаю, что вы, Алексей Иванович, недооцениваете творческий потенциал наших сотрудников. Они и не на то способны!.. Я, разумеется, не имею в виду здесь присутствующих... Вспомните Монну Лизу! Ее лик состряпали всего из шести символов: пробелов, точек, запятых, двоеточий, буквы "Н" и буквы "Ж"! Я был потрясен!
– Монну Лизу мы делали неделю, - произносит Голубин с улыбкой.
– А на коллаже, как фрагмент, решение моего этюда.
– Где?!
– Извольте взглянуть.
Все как-то приутихли. Нестеренко дымит во всю мочь, но никто его не подвергнул осуждению. Похоже, что дело принимает серьезный оборот. Молчание нарушает Дорофеев.
– Скажите, Сергей Дмитриевич, когда вы сидели в пультовой, телекамера была включена?
Лебедев резко вскидывает голову, а потом расплывается в улыбке. Кажется они друг друга поняли.
– Да. Но мы ее не включали.
– Так что же вы нам тут головы морочите?
– гремит Лиегис.
– А вы, товарищ Курицын, сидите здесь - воды в рот набрали! Это ваша телекамера?
– Наша, - лепечет бедный Курицын.
– Почему же вы ее не обесточиваете в конце рабочего дня?
– Я.., я обращу внимание... Больше этого не повторится.
– Безобразие!.. Так вот, товарищ Богомолов, ввод осуществлялся через телекамеру. Они там вместо того, чтобы образы распознавать, занимались моментальной фотографией.
– Вы ошибаетесь, - Голубин протягивает Лиегису рисунок.
– Что?.. Зачем?!
– Посмотрите внимательно. В пультовой стоит только одно устройство ввода изображений и его можно обнаружить на этом рисунке.
– Ну и что?
– Телекамера не может ввести свое собственное изображение.
– Где?.. Ах, ты черт, действительно!
– К тому же ракурс изображения
Ну и ну! Совершенно неожиданно мне приходит в голову, что во всех этих рисунках есть определенная система. Все вместе они совершенно отчетливо показывают, что их быть не должно. А они существуют, и, следовательно, их кто-то сделал. Но кто?
– Это заговор. Диверсия, - убежденно произносит Лиегис. Кто-то нас дурачит.
– Да и притом так ловко, что мы все - взрослые опытные люди, руководители больших коллективов - демонстрируем свою полную некомпетентность, - насмешливо поддакивает Богомолов.
– Ну знаете ли, Денис Давыдович, за такие шутки надо уши обрывать! Констатирую, что с моей подачи заварилась слишком крутая каша. И теперь надо ее как-то расхлебывать.
Кстати, что это там пишет наш уважаемый ученый секретарь?
– Товарищ Моторин, а что вы там пишете?
– Как что? Протокол заседания.
Он что, с ума сошел?
– А вам не пришло в голову, что заседание уже закончилось?
– Но ведь вы не объявили конец.
Лиегис тут же возбуждается.
– Протокол? Вы заносите в протокол все наши бредни? Да вы с ума сошли!.. Кстати, Андрей Иванович, а с чьей подачи данный вопрос оказался в повестке дня?
– С моей, Константин Эдуардович, - отвечаю ему в тон.
– Ну и глупо. Надо было сперва обсудить в кулуарах.
Злюсь.
– В кулуарах, в будуарах!.. Тебе не кажется, что скоро вся наука будет делаться в кулуарах?
– По-твоему, лучше, если завтра весь институт встанет на уши?
Дорофеев внимательно смотрит на нас обоих.
– Это я настоял на том, чтобы вынести данный вопрос на обсуждение ученого совета. И знаете для чего? Для того, чтобы эта история не превратилась в легенду, а стала научным фактом.
Лиегис фыркает.
– Теперь она даже запротоколирована...
– Нет, Константин Эдуардович, - вдруг произносит Моторин, - я, разумеется, не записал в протокол ни слова. У меня есть вопрос к товарищу Дорофееву. Скажите, Николай Евгеньевич, а зачем вам лично так необходимо было вынести эти рисунки на обсуждение ученого совета? Ведь вы к этой истории непричастны, - и бросает многозначительный взгляд в сторону Лиегиса.
А этот Моторин-то - гусь! Я уже не впервые замечаю, что он при любом удобном случае пытается дискредитировать Дорофеева в моих глазах. И на тебе - прямой выпад. А ведь очень удобный случай...
Дорофеев бледнеет. Лиегис морщится, как от зубной боли ему неприятно, и эта реакция сбивает Моторина с толку. Он, кажется, надеялся, что Костя его поддержит. Дурак. Костя, разумеется, оберегает свое реноме замдиректора по науке, но не настолько, чтобы поддерживать конъюнктурщиков.
Надо как-то сгладить остроту момента. Интонации - только официальные!