Ведро лягушек
Шрифт:
– Сергей Дмитриевич, вы, кажется, говорили мне, что в те полтора часа система выводила какие-то файлы на магнитную ленту.
Заодно даю понять Моторину и Лиегису, что беру на себя часть ответственности за вынесение вопроса на обсуждение.
– Да, если товарищ Никешкин меня правильно информировал.
Все, теперь мне следует полностью взять инициативу на себя.
– Товарищ Лебедев, будьте добры, сядьте поближе... Скажите, выводилась ли какая-либо информация на магнитную ленту в процессе аварийного функционирования системы?
Лебедев молчит.
– Мы ждем ответа.
Дорофеев
– Да, выводилась, - наконец выдавливает из себя Лебедев.
– Где эта лента сейчас?
– На стеллаже. Но, к сожалению, на ней ничего нет. Вернее нет той информации, которая выводилась позавчера.
– Вот как. И куда же она делась?
– Андрей Иванович, - Лебедев умоляюще поднимает глаза, я - идиот! Понимаете, это была лента с резервной копией системного диска. Машина ее испортила, я испугался скандала и сразу после того, как машина остановилась, перезапустил систему и вывел на эту ленту системный диск... У меня и так последнее время одни неприятности, а тут... В общем, идиот!
Так вот она, разгадка загадочного поведения Лебедева!
– И вы сказали об этом Дорофееву только сегодня утром?
– Да. Мало того, я попросил его отдать мне рисунки, либо их уничтожить.
– Почему?
– Да потому, что никаких доказательств того, что эти рисунки не состряпаны мной, у меня нет! Была бы лента ладно. А рисунки - это ерунда.
– Но теперь-то выяснилось, что не ерунда.
– Выяснилось, что я решаю этюды в рабочее время, да еще с привлечением подпольных шахматных программ.
– Но вы-то сами как оцениваете происшествие?
– Не знаю... Работали три программы: моя, Никешкина и шахматная. На экране, естественно, была доска. Каким образом вывелись рисунки, я понятия не имею! Может быть в памяти осталось что-то от распознавателей образов из команды Геннадия Ивановича... Все это как-то скрестилось...
– У нас все вытирают за собой!
– стонет Курицын.
Испугался, что интеллект ляжет пятном на его репутацию...
– Так, - делаю решительное лицо и кладу ладонь на стол. Вот что: через пятнадцать минут кассета с той магнитной лентой должна лежать здесь. Возможно, есть способ восстановления старых записей. Вы меня поняли?
Лебедева будто волной смыло.
– Картинки прошу собрать и передать мне... Все?
– Шесть штук, - Дорофеев протягивает стопку.
– Вот и отлично. Ну, что же, коллеги, пора закругляться. Время - к десяти, да и, если говорить честно, мы не очень готовы обсуждать вопрос на содержательном уровне. Однако, имеется аспект, который нуждается в немедленном обсуждении. Как известно, ученый совет является, так сказать, законодательным органом института, и от того, какую позицию мы займем, многое зависит. Мы должны выработать некую линию поведения. Шила в мешке не утаишь, и стараниями товарища Никешкина происшествие непременно станет, если уже не стало, достоянием гласности. Но дело даже не в этом. Дело в том, достаточно ли у нас оснований, чтобы обсуждать вопрос серьезно, то есть считать, что данное происшествие имеет то или иное научное значение. Если да, то необходимо предпринимать какие-то усилия для изучения феномена, а если нет.., то нет. Но если все-таки да, то решение нужно принимать сейчас. Какие будут мнения?
Первым
– Как я понял, в случае положительного решения мы предпримем некие коллективные усилия?
– Совершенно справедливо.
– А если нет?
Я улыбаюсь:
– Тогда каждый будет действовать в соответствии со своими представлениями о научной этике.
– Но рисунки останутся у вас?
Вот упрямый черт!
– Мы померяемся представлениями - у кого они больше, тот и возьмет себе рисунки.
– Угу.., - Лиегис задумчиво теребит кончик носа, - ну и ну-у... Вот вам аналогичный случай: вчера мой внук принес домой полведра лягушек и на вопрос "зачем?" ответил, что собирается проводить научные опыты. Я его похвалил и только потом удивился: где в центре города он добыл такое количество лягушек? Спросил, а он говорит, что в подвале нашего дома... Я не поверил, полез в подвал, а там, действительно, этих лягушек - тьма!.. Так вот, наука - это хорошо, но сначала объясните, откуда в подвале лягушки? Лягушки живут в болоте!
– А в твоем подвале нет болота?
– интересуется Нестеренко.
– Болота там нет, но, в общем сыровато, и комары летают тучами.
Базар! Прекращаю:
– Вы это к чему, Константин Эдуардович?
– Да так, к слову пришлось.., - он мотает головой. Бр-р-р! Полведра!..
– поворачивается к Лебедеву.
– Скажите, а раньше кто-нибудь пробовал рисовать картинки на графопостроителе? Лебедев? Только честно.
– Я - честно, а вы мне - выговор.
– Да нет, ну что вы! Слово кабальеро!
– Это меняет дело. Примерно год назад мы нарисовали портрет Хеменгуэя.
– И как, хорошо получилось?
– очень живо осведомился Лиегис.
– Портретное сходство было?
– Было, но не очень. На этих рисунках гораздо лучше.
– Хм!..
– Константин Эдуардович, меня не покидает ощущение, что вы кого-то подозреваете в аморальном поступке.
– А что прикажете делать? В чудеса не верю.
– Но лягушки-то в подвале действительно были - этого ты не станешь отрицать?
– говорит Нестеренко.
– Да, были! Я видел их собственными глазами. А здесь нет. Покажите мне подвал, откуда взялись эти "лягушки", - он делает жест на стопку рисунков.
– А если Лебедев даст торжественнее клятву, что не причастен к созданию Данных м-м-м...
– В науке клятвы ничего не значат. Мне нужны доказательства. Пусть этюд, пусть все остальное, но объективно у него было три часа времени, а за три часа можно ого-го!...
Замечаю движение руки Голубина, как будто он собрался что-то сказать, а потом передумал.
– Алексей Дмитриевич, а вы что думаете по этому поводу?
– Вы знаете, мне кажется... Можно еще раз взглянуть?.. Там, знаете ли, позиция...
Передаю рисунки Голубину. Лиегис смотрит на него, как удав на кролика. Алексей Дмитриевич медленно перекладывает рисунки, вертит так и сяк, наконец, останавливается на одном.
– Вот, извольте взглянуть.
На рисунке изображен все тот же Лебедев, склонившийся над шахматной доской.
Лебедев подскакивает.
– Черт, как же я раньше не обратил внимание! Откуда доска!? Вот, Константин Эдуардович, откуда в пультовой доска?!