Ведро лягушек
Шрифт:
– Ерундой занимаемся!
– это Рашидов - мой зам по оборудованию.
– Девятый час, а мы тут какую-то абстрактную живопись разглядываем.
У него двое детей - пацаны, и, по слухам, очень строгая жена. Его можно понять.
Лебедев встает и подходит к столу.
– Насколько я понял, мне инкриминируют то, что я взял свои фотографии и загнал их в машину. Так вот, я этого не делал.
– Да, - Лиегис вскидывает брови.
– Значит кто-то сделал это за вас. Кто же он?
– Не знаю. Что касается фотографий, то вот, взгляните: коллаж. Целая серия художественных образов наших сотрудников,
Так.., действительно... Работал не просто художник, а талантливый художник.
– Коллеги, - вмешивается Богомолов, - давайте попытаемся рассматривать эти произведения с объективных позиций. Вот рисунки и выполнены они, безусловно, с применением графопостроителя - вручную это сделать невозможно, слишком кропотливая работа. Стало быть, они выполнены машинным способом. Изображения кто-то ввел в машину, но кто и каким образом? Давайте прежде всего разберемся во втором вопросе. Предположение первое: фотографии, сетки и так далее. Коллаж в этом смысле не проблема...
– Вы ошибаетесь, - вдруг тихо произносит Голубин.
Все лица синхронно выражают изумление и поворачиваются в сторону сидящего возле дальнего края стола Алексея Дмитриевича. Я тоже поворачиваюсь и, видимо, мое лицо тоже выражает удивление, но по другому поводу.
Дело в том, что за последние полтора-два года я слышал голос Голубина на заседаниях не более двух раз, да и то в ситуациях, где он вынужден был отвечать на прямой вопрос.
– В каком смысле - ошибаюсь?
– Богомолов явно растерялся.
– В прямом. Именно коллаж-то и проблема в этом смысле.
– А почему вы так считаете?
– Видите ли... Я думаю... Да, собственно, я совершенно уверен, что все эти рисунки появились в том или ином виде не более чем за четыре часа до момента их воспроизведения на бумаге.
– В том или ином виде.., - бормочет Богомолов, - в каком виде? Я что-то не понимаю!
– Например, в виде файла на диске, на ленте или в виде массива оперативной памяти.
– А, ну да! Но почему вы так решили?
– Потому что товарищ Лебедев вряд ли настолько тесно связан с редакцией "Вечерней газеты", что ему до шести вечера было известно содержание очередного номера.
Я смотрю на Лиегиса.
Первый раз в жизни лицезрею удалого Константина Эдуардовича в таком озадаченном варианте. Он переводит взгляд с одного на другого и беспомощно хватает ртом воздух. Остальные, и я в том числе, тоже хороши. Наконец, Лиегис находит-таки выход своему удивлению:
– Товарищи! Да что тут происходит?! Это заседание ученого совета или цирковое представление? Извините, но я... Балаган какой-то!
Все начинают говорить разом и никто никого не слушает.
– Товарищи, прошу тишины!
Нестеренко размахивает пачкой "Беломора" и просит немедленно выдать ему спички.
– Товарищ Нестеренко! Алексей Иванович, если хотите курить - курите, но только в форточку. Да тихо вы!
Постепенно все успокаиваются.
– Алексей Дмитриевич, признаюсь, ваши выводы меня несколько огорошили. Объясните, наконец, что вы имели в виду.
– Передайте мне, пожалуйста, все рисунки. Спасибо... Благодарю вас... Вот смотрите - это сидит за пультом Лебедев...
– Кр де семь, К бе два... Да мало ли что он там набирает!
– Да, а вот сбоку виден столик с телекамерой... Кстати, товарищ Курицын, у вас в пультовой один такой столик?
– Один, вторую телекамеру только вчера привезли... Это что? В шахматы играют?..
– бормочет Курицин.
– Не совсем так, Лебедев набирает текст этюда.
– Какого этюда?
– Шахматного этюда.
– Ах, вот оно что!
Лебедев спокойно сидит в стороне. Его, кажется, все это не сильно волнует.
– Ну, пусть это шахматный этюд. И что из этого следует?
– Из этого следует, что событие, изображенное на картинке, произошло позавчера и не ранее шести вечера, когда стали продавать "Вечорку".
– Ага! Так он взял этюд из газеты! Но может быть, он его раньше знал?
– Это совершенно невероятно.
– Почему?
– Потому что автор этюда - я.
– Вы?
– Я.
Немая гоголевская сцена.
– Господи!
– восклицает Лиегис.
– Неужели вы, Алексей Дмитриевич, заниметесь подобной ерундой.
– Есть такой грех, - Голубин смущенно улыбается и поглаживает седой пушок на голове.
– А я вашей фамилии не видел под позицией, - вдруг нарушает молчание Лебедев.
– Там какой-то иностранец, кажется, Гарда.
– Правильно, дружок! Гарде - шах ферзю - мой псевдоним.
Вот тебе и раз! Кто бы мог подумать, наш уважаемый Алексей Дмитриевич - и на тебе, шахматный композитор.
Да-а-а, Алексей Дмитриевич - это эпоха. В институте он появился, когда меня тут и в помине не было, и представить без него институт совершенно невозможно. Этот маленький незаметный человек за свою жизнь наделал столько, что хватит и на иных десятерых. Куда ни сунусь - везде натыкаюсь на его работы. Сотни статей, три монографии по теории алгоритмов, докторскую не защищал, а получил степень по совокупности работ. Ни разу не слышал, чтобы он гденибудь выступал, но ссылаются на него везде и всюду. Удивительная личность я бы сказал, реликт эпохи титанов математики! А в жизни это добрейший и милейший человек. Его тактичность чудовищна и вошла среди сотрудников в поговорку. Своих аспирантов (а их у него не меньше трех каждый год) именует коллегами и поит чаем за свой счет. Кстати, он был научным руководителем Лебедева и, если мне не изменяет память, это единственный случай, когда его аспирант не защитился... Хм!..
– А вы, Алексей Дмитриевич, не путаете?
– произносит Лиегис.
– Это точно ваш этюд?
– Как же, батенька, я могу перепутать, если составлял его целый год. Тут уж, извините...
– А скажите, - Лиегис поворачивается к Лебедеву, - вы хорошо играете в шахматы?
– Первый разряд. Был.
– Лебедев выпячивает нижнюю губу, раздумывая о чем-то своем. Потом как бы стряхивает оцепенение.
– Вы, Константин Эдуардович, подозреваете, что я украл у Алексея Дмитриевича его шахматный шедевр. Спешу вас разочаровать - я и в мыслях не держал, что у него может быть такое хобби.