Ваза
Шрифт:
Катерина удивилась. С ней он здоровался, помнил ее имя и, никогда не говорил высокомерно. Она не стала рассказывать об этом, втайне гордясь особым его отношением к себе. И также тайно наслаждалась своими чувствами к нему. Теперь все пропало! Ей не суждено сразить своим видом ни одного мужчину, а уж тем более, мужчину по которому она вздыхает! Он не увидит в ней женщину и, ему не о чем с ней говорить. Только по делу может о чем-то спросить, да и то, о чем ему говорить с обыкновенной штатной единицей, когда есть начальник, который ответит на любой вопрос.
Коллектив у них неплохой, единственное, что раздражало Катерину, ей нельзя было иметь свое мнение. Точнее, иметь можно, высказывать нежелательно,
Катерина усвоила, хотя и не сразу, правила игры, смирилась, но чем дальше, тем труднее ей приходилось. Ей были откровенно скучны сплетни, мышиная возня за более близкое местечко к начальнику, ей нравилась только работа. Она с удивлением осознала, что больше не боится испортить отношения с теми, кого не уважала. Она молчала, потому, что не любила конфликты. Катерина чувствовала себя выросшей, а ее по-прежнему воспринимали как девочку, пришедшую после школы. Переменить отношение сослуживцев к себе она не могла, ей продолжали подсказывать, давать указания и поучать, она лишь выслушивала, благодарила и молча, делала по-своему.
Круто менять свою жизнь она не решалась, но с недавних пор стала просматривать объявления о найме, мечтая найти что-нибудь интересное и по душе. И чтобы вовремя платили зарплату.
Лихорадка с выплатами отнимала все силы. Она не любила занимать, тем не менее, приходилось, что раздражало, нервировало и, угнетало. В дни, когда было положено получать зарплату, а выдачу откладывали, обещая завтра или к концу недели, Катерина чувствовала себя больной и оскорбленной. Особенно на фоне дел, которые творились в фирме, о которых все знали, шептались, но ничего изменить было невозможно.
Позиция начальства: "Не нравиться, уходи", действовал лучше всяких призывов об ударном труде. Уходить решались немногие, кто находил себе место, остальные делали вид, что их устраивает все. Работали, кстати сказать, добросовестно, тех, кто отлынивал, быстро увольняли. Не важно, водитель ты, штатная единица или начальник отдела. Директор фирмы не любил лодырей, горлопанов и тех, кто с ним не делился. Именно в этом заключался весь парадокс. Директор воровал сам, поощрял воровство и махинации начальников, при условии, что с ним делились. Говорить об этом было опасно. И много знать было опасно. Катерина хотела уйти еще и потому, что слишком много узнала. Ей приходилось делать глупое лицо, не смотреть в стеклянные глаза шефа, когда он приказывал взять на свое имя доверенность и отвезти материалы по такому-то адресу. Там передавали документы, она ставила подпись, словно получила материалы и, привозила документы шефу. Вопросы шеф не любил. Катерина спрашивала, когда следует ехать за материалом, шеф сердито отвечал, что привезут сами. Адресов подобных становилось все больше, начальники меняли машины, квартиры, ездили отдыхать за границу, а зарплату выдавать забывали. С каждым разом становилось труднее сдерживать свое раздражение, вызванное откровенной непорядочностью и нечистоплотностью поступков руководства.
Однажды она могла сорваться, выложить всю правду и ее бы закопали. Потому что речь шла об очень крупных суммах, а с кормушкой своей никто просто не расставался. С другой стороны, Катерина понимала, что такое происходило повсюду и, если она найдет другую работу, не факт, что там будет лучше или безопаснее. Так и жила, добросовестно выполняя поручения начальника, мечтая улучшить свою жизнь и стать близким человеком мужчине своей мечты. О том, что он женат, не задумывалась, она просто была романтически в него влюблена.
Телефонный звонок испугал Катерину
– Алло?
– Катька? Жива? Я начал уж было паниковать, ты чего трубку не берешь?
– Не знаю.
– Я приеду часа через два, а может и позже, ты там поешь, я супчик сварил. И отдыхай, сил набирайся, они тебе понадобятся. Ну, пока. Да, как самочувствие?
– Хорошо, спасибо. Я до...
"Домой я собралась, Вячеслав Михайлович, не подскажете, где моя куртка", - мысленно заканчивала Катерина диалог. "Подскажу, Екатерина Дмитриевна, выкинул я ее вашу куртку, вам она не понадобиться никогда".
Супчик он сварил. Вчера супец, сегодня супчик, а завтра? И что значит его фраза насчет сил? Зачем они мне могут понадобиться? Сопротивление оказывать?
Катерина мрачно пошарила в шкафчиках, нашла небольшой топорик для рубки мяса и, спрятала его под кровать. Походила вокруг, топорик не было видно, потренировалась, как быстро сможет достать орудие обороны, удовлетворенная результатом вышла в гостиную и улеглась перед телевизором.
У нее психоз. Как еще можно назвать ее действия? Начнется не только психоз, когда закрыта на все замки в чужой квартире. Спаситель ведет себя подозрительно, утром вообще едва сдерживался. Вот когда он честно ответит на все вопросы, тогда можно будет расслабиться, а пока придется быть настороже.
Дверь мягко закрылась. В квартире было тихо, бубнил телевизор. Девушка спала, скорчившись под халатом. Стас разделся, прошел в кухню.
Он устал как грузчик. Помогал таскать мебель, расставлял, переставлял, передвигал, а после была устроена небольшая пирушка. Машину пришлось оставить, доехал в такси.
Стас приложился к носику чайника, попил, выключил телевизор и, отправился в спальню. Одеяло он перенес на диван, укрыл Катьку и, завалился спать на любимой кровати.
Елий Дмитриевич ждал, когда шеф закончит разговор. Пора было уходить на пенсию. Вернее, просто уходить, он уже лет шесть был пенсионером, но продолжал работать. На пенсию не проживешь. Покажите мне человека, которому не нужны деньги. Они нужны всегда и нужно их много, несмотря на то, что быт налажен, сын самостоятельный, а жена почти ничего не требует, все уже есть. Шальные деньги затягивают.
– Что наш доктор? Подписал?
– в резкой манере спросил шеф. Он говорил, и двигался стремительно, еще в самом начале своей карьеры, когда все только начиналось, Вальдемар Викентьевич избрал такой стиль поведения, демонстрируя миру свою занятость, и, следовательно, важность. Ныне это стало его второй натурой.
– Нет, требует, возместить неустойку.
– Мы должны продолжать работы?
– Нет, договаривались только на один этаж.
– Деньги надо с него получить,- приказным тоном сообщил директор.
– Да нам получать там нечего, сто семнадцать тысяч, триста восемнадцать рублей, ноль четыре копейки. Это по договору. Я уверен, он не подпишет акт. Я его прекрасно понимаю, мы обещали закончить работы за два месяца, тянули полгода.
Елий Дмитриевич знал, почему тянули. Аванс, полученный от заказчика, немедленно оседал в директорском кармане. Не было средств закупить материалы и приступить к работам, ждали обещанных перечислений за мелкие ремонты, производимые на заводах. Этих перечислений едва хватало на налоги и зарплату рабочим. Директор не афишировал, но Елий Дмитриевич знал, что фирма шефу уже не принадлежит, его собственности осталось процентов семь, потому шеф и озверел, рвет наличку с клиентов, а перед истинным хозяином, отчитывается только по заводикам.