В миру
Шрифт:
И следом возник вопрос: «А кто»?
Я согласился на чай, и, стараясь выглядеть естественно, отлучился в ванную. Там я пустил воду и стал размышлять. Мысль о видении и белой горячке я отбросил, вспомнив, что белогорячие якобы нечувствительны к боли. Я же, брякнувшись на пол, ссадил бок, и он теперь болел. Мысль, что я не горячечный, утешала. А остальные – нет.
.Неизвестная юная мадам могла бы быть Юрычевой подружкой, но Юрыч был мрачный и суровый дядька, отшельник и аскет, а разница в возрасте дополняла эту пропасть. Повадок Набоковского героя за Юрычем точно не водилось. Леди могла быть и его дальней родственницей, но что это за дальняя родственница, имеющая комплект
А не дать ли мне по тапкам отсюда прямо сейчас? Ибо все непонятное таит опасность, а опасностей нужно избегать. Но опасность дамочки пока неоценена, да и встав, выражаясь по викторовски, «на хода» я рискую эту опасность только увеличить. Да и драпать придется без денег, без вещей, еще и оставив паспорт. В общем надо присмотреться. Что я, с девчонкой, что ли не справлюсь!
Чай уже дымился в отдраенных чашках и был вкусным, крепким, свежезаваренным. К чаю, в невесть откуда взявшейся вазочке, было печенье, и оно тоже будоражило воображение. Возникали нелепые мысли об уюте и семейном счастье. Дескать, хорошо бы вот так сидеть всю жизнь у себя на кухне, в старых домашних джинсах и фланелевой рубашке, ни от кого не прятаться и никого не бояться. И чтобы тебе подливали и подливали в фарфоровую, со сколом, чашку чай, да подкладывали в вазочку печенье.
– А вы, наверное, сидите и думаете, кто я такой и что здесь делаю? Ведь нельзя не удивиться, заходя в свою квартиру и обнаружив там неизвестного мужчину? – Запустил я пробный шар.
– Зная Юру, его привычки и пристрастия я ничемуне удивляюсь, – иронично улыбнулась девушка.
Итак, я принят за алкаша и собутыльника.
Это меня обрадовало. Но и задело, – сидишь тут хорохоришся, а тебя, оказывается, принимают за алкашню. Снисходят так сказать, с горних высот, до твоего дольнего как у курицы, от забора до забора, полета. И чай, и печенье, и улыбки – весь этот уют вкупе с затеянной уборкой оказывается просто намеком, – смотри мол, как люди живут. Пей чай и вали отсюда. А я за тобой, так уж и быть, вымою.
Конечно, я заросший и загорелый, с перегаром изо рта, выгляжу алкашом, и у девушки есть основания считать, полагать, подозревать… И все же как-то обидно! И я отменил решение уезжать. Назло. Вопреки. Взыграла во мне спесь. Как говорится, загуляла нищета, затрясла лохмотьями…
– Я все же доложу вам о себе, – начал я, заводясь. – Я не местный. Наслышавшись о здешних просторах, приехал в отпуск, порыбачить. Один знакомый посоветовал снять угол у Юрия. Мы договорились о сроке, сошлись в цене. Отпуск у меня заканчивается через неделю, так что, если вы здесь надолго, придется потерпеть. Если Вам моя помощь в уборке не нужна, тогда я пошел, леску купить надо. Всего хорошего. Спасибо за чай.
Спустя минуту я чесал по пыльной Штыринской улице. Девушка что-то крикнула мне в след, но я лишь громко хлопнул дверью. Улицы и кусты летели мимо как в кино, с бешеной скоростью. Грудь мою рвал ветер, и я отплевывал его злобно и часто.
Вот кобыла, – думал я, – приперлась откуда не ждали, здрасьте я тётя-мотя. Я к алкашам привыкшая, я сейчас вам порядок наведу…
Я шел, куда ноги несли, курил, и глотал теплое пиво из мятой банки.
***
Меня вынесло на городской пляж, и я бухнулся в тень под кустом, как влитый вписавшись в ландшафт. Купающихся и загорающих на пляже почти
Справа от меня, прямо на пляже стояла легковушка, из ее раскрытых дверей доносилось ритмичное «умц-умц-умц». Слева три бича, по повадкам, одежке и лицам кровные братья Викторовых «окаменелостей» пили под аккомпанемент китайского плеера.
«На Ходынском широкоем тракте целовал я шалаву одну…».
Я пил пиво и все мрачнел и мрачнел. От жары меня развезло, и натура оскорбленного идальго жаждала мщения. Мне требовался конфликт. Спесь моя рвалась наружу. Хотелось, чтобы сейчас кто-нибудь подошел, попросил закурить, спросил который час и предложил поменяться часами. Но никто не подходил. Все вокруг отдыхали, как умели, и никакого дела им не было до скромно валяющегося в теньке паренька.
Даже никто не докопается, – размышлял я хмелея. – А потому-что видят, паренек такой же как все, отдыхает как умеет, культурка-дисциплинка. Одет как все, скамейку салфеткой не протирает, как все, в платочек не сморкается, как все. Значит свой. Как все.
Права стало быть незнакомка.
Ну что ж, значит придется самому устроить спеси парный выход.
Так думал я, а справа из машины слышалось умц-умц-умц.
Придется с кем-нибудь вступить в конфликт, – думал я, осматриваясь, а слева магнитофон надрывно повествовал о тяготах побега по маршруту «Воркута-Ленинград». Оставалось выбрать.
Пиво в банке заканчивалось, и нужно было принимать решение. Душа требовала сатисфакции.
Солнце начало двоиться и качнулось вправо, грозя обрушиться за горизонт на западе. Вместе с солнцем качнулись вправо и весы выбора.
Я встал, подождал пока взбунтовавшийся алкоголь растечется по крови и пошатываясь, пошел к машине. Трое «мажорчиков» – молодых ребят, по прежнему не обращали на меня внимания.
– Это вы конечно зря, – сплюнул я. – Нельзя же так беспечно отдыхать.
Определенно это была местная «золотая» молодежь. Что-то я не замечал раньше, чтобы в бедном Штырине много молодежи ездило на машинах. В Штырине на машинах вообще мало кто ездил. Мне вспомнился лозунг-растяжка, что попался на глаза еще в первые дни. Узкое белое полотнище плескалось, запутанное между двумя столбами на перекрестке и гордо гласило: «25 лет первому объекту светофорному».
Как оказалось, «первый объект светофорный» был в Штырине и единственным. Впрочем, и он был явно лишним. Что называется, «до кучи». В Штырине преобладал легкомоторный транспорт – угрожающего вида обшарпанные мотоциклы с колясками, на коих восседали коренастые штыринцы в очках-консервах. В колясках у них неизменно гнездились подруги жизни, с рассадой на коленях. Регулировать их движение было не нужно.
Были у Штыринцев и автомобили, и служили они такой же цели – поездке на дачу, посему и имели прицеп, в нем инвентарь, все ту же рассаду, и, иногда, мотоблок.
Подозреваю впрочем, что эти автомобили принадлежали совсем уж зажиточным хозяевам, рачительным и деловитым, пользовавшимся всеобщим уважением, окруженным почетом, довлеющим над другими бытовым авторитетом. Чаще же мотоблоки, запряженные в самодельную телегу, с грузом все с той же рассады скорбно пылили куда-то по обочине.
Конечно, пару раз видывал я здесь и блестящие дорогие автомобили. Какого бы рода бомонду они не принадлежали, его, бомонда, не бывает много. Бомонд бы не оказался с автомобилем на городском пляже.