В миру
Шрифт:
Я вкратце поведал, опуская многие подробности, что случилось на пляже.
– Ну ты и жук! – Виктор аж сиял, настолько ему понравилась моя история. – Сам набарагозил, и сам же не при делах. А менты расчухали, что «этот гусь – я ебанусь!» и под замок тебя. Только вот кажется мне, братан, что не все ты рассказал. Я наших мусоров знаю. Они же тут так, для виду. А по жизни они "кукурузу охраняют". Что деньги у тебя выкосили – поверю, а чтобы после этого тебя в дежурку везти – нет. Скрываешь ты что-то.
– Виктор,
Впрочем, вида Виктор не подал.
– А на дальних нарах кто лежит, – спросил я, чтобы сменить тему.
– Это Любка, местный гребень городской, – охотно откликнулся Виктор. – Эй, Любка?! Что молчишь, шлюха местная, всем известная? Стыдно, узор парашный?
– Какая Любка, какой гребень? – не понял я.
– Обыкновенный, ёпта, петушиный.
Я не понял.
– Почему Любка? Женщина? В мужской камере?
– Если бы женщина! – Воскликнул Виктор. – А это существо мужского пола. Только дырявое. Говорю тебе – додик петушиный!
Я все равно не понимал. Виктор заметив это, ещё раз осмотрел мне голову, забрал полотенце, и пошел к умывальнику:
– Вот, дожил я до седых волос, а не думал, что с таким ушлепком под одной крышей ночевать придется. Я – краса и гордость родного края, и это недоразумение – бубнил он, смачивая под краном полотенце.
А мне становилось хреново.
– Думаешь, я гоню? – Виктор решил, что я ему не верю. – Любка, шваль, вставай! – Он подскочил к лежанке и рывком сдернул спящего на пол.
Человек, которого Виктор называл Любкой, таращил со сна осоловелые глаза и вертелся ужом на полу, пытаясь укрыться от пинков. Наконец, улучив момент, он извернулся и на карачках засеменил под нары. Увесистый пинок поддал ему ускорения и он исчез полностью. А Виктор скакал по камере на одной ноге, поджимая другую.
– Ногу себе об его гудок отбил, – разорялся он. – Срака твердая как бетон, в мозолях вся. Наверное, палец сломал. Я тебе, овца с яйцами, за палец за свой, за жиганский, вообще вешало здесь устрою натуральное. Ты у меня отсюда фаршем выломишься.
Виктор еще поразорялся, и успокоился.
Мы закурили. Виктор, по своей деятельной привычке, не мог долго унывать. Прикончив в несколько отрывистых, длинных как в последний раз затяжек, сигарету он опять заговорил:
– Любасик-то наш сюда, по гомосечеству и загремел. Поддал на городском празднике, это когда мы с тобой у автобазы керосинили, у них праздник был, и давай судебного пристава, тоже бухого, ну он в штатском был – за жопу мацать. Тот сначала не понял, а потом, такой кипеш, говорят, устроил! Ему, – да ты мол уймись, епта, – это дурачок наш местный,
Я встал и прошелся по камере. Под нарами что-то шебуршалось. Виктор продолжал разоряться:
– За хулиганство его приняли… Ишь ты! А вот раньше статья была за за то, что гребневой. А сейчас гуманизм, пихать меня в сад! Нет, я конечно пристава не выгораживаю – мент есть мент. Как говорится: хорошие менты лежат в хороших гробах, а плохие в плохих… Но ты мне скажи, братан ты мой космический, это что за власть такая, что к ней может любой педро прикопаться, и ему за это ничего не будет?! В чем тогда прикол? Честным людям, типа нас с тобой, продыху нет, а мокрицы, типа Любки, копошатся у всех на виду.
Я улыбался, прикрываясь полотенцем. Хотя улыбка эта и была горькой, не рыдать же. Слишком пылким был гнев Виктора. Он витийствовал, будто алкаш у телевизора. И хорошо, что смотрел Виктор телик у себя голове, а в жизни – не смотрел. Я зато смотрел. И видел, к чему это приводит. А Виктор продолжал:
– Вот что ему будет, Любке-то? Да ничего ему не будет! Выпустят в понедельник, с утреца. Штрафец ему выпишут. А он, этот гондонио ватиканский, кондуктором в электричке работает, в Заилани. Он этот штраф на зайцах за день отобъет. Вот и выходит, что я рыбки в речке хотел половить, а меня на пятерик крутят, а этот петух развратничает, у детишек по кустам чмокает, и все ему как с гуся вода!
И Виктор, будто разобидевшись на весь свет, запахнулся в кургузый пиджачок и отвернулся к стенке. Затосковал и я, в тысячный наверное раз все вспомнив. И что теперь будет? С дедом-доходягой, с Виктором, с Любкой все ясно. И страже и им самим:
Деда отвезут в больницу, приятеля моего осудят. Он и сам уже с этим смирился. Любка, выйдет, не сегодня-завтра на свободу, легко отделавшись. Если не считать Викторовых притеснений и символического штрафа за мелкое хулиганство. По правде и гоняет-то его тут Виктор не сильно, так только, юшку, дурную кровь выпускает.
Один лишь я вновь завис между небом и землей и непонятно, куда меня вытянет в этот раз. То ли вырвет ветром и унесет, как воздушный шарик ввысь, то ли хряснет оземь. Лучше конечно первое, но вероятнее второе. Уж больно близок я к земле. А учитывая подвальное расположение изолятора – так и вовсе под ней. Как раз где-то на уровне плодородного слоя. Гумус. Перегной.
Я лег, накрыв голову полотенцем, на свободную нижнюю нару и закурил, пуская дым в крепкие доски второго яруса.
– Простите, молодой человек, – раздался возле меня робкий, и в то же время голос. – Не угостите сигаретой?