В миру
Шрифт:
– Столичная птица редкий гость в нашей глухомани. Интересно. Действительно, лицо незнакомое. Ну что ж, о причинах вашего появления здесь не спрашиваю, наверняка приехали осмотреть местные просторы. Тем более, что Виктор у нас известный гид-экскурсовод. В конце концов, какое мне дело? Кто кого сгрёб, тот того и уёб… Но учтите, если ко мне заявится, через недельку, какая-нибудь особа, и укажет на вас… Меры приму незамедлительно.
Тетя Катя глядела на меня прищурившись, и я выдержал этот сверлящий взгляд. Не знай я что она медик, решил бы, что матерый опер.
– Значит,
Я кивнул.
– К чаю возмите что угодно, но не эти сухари лагерные, – тетя Катя покосилась на Виктора, затем сушки. Меня от них пучит. Оплатить нужно будет только уколы. А в счет моих услуг расскажете что-нибудь интересное, какие-нибудь столичные сплетни.
Она весело подмигнула и вскоре мы раскланялись.
Ух, пронесло, – думал я, выйдя на улицу, закуривая и протягивая зажигалку Виктору.
– Не-не, – отмахнулся он и достал коробок. – Лучше прикурить от спички, чем от грёбаной затычки. А ловко тетя Катя тебя вычислила, пихать тебя в сад?!
– В смысле? Что значит вычислила? – Не понял я.
– Ну, что в Штырин ты заехал по делу мутному.
– С чего ты взял? С чего она взяла? По какому еще мутному.
– А кто ж тебя знает, – беззаботно ответил Виктор. – Только вот и тетя Катя чухнула, что неспроста ты здесь. Что ты – «гусь, я ебанусь».
– Да нет… Я просто это, ну в отпуске…
– Ты меня не проведешь – хрен на ландыш не похож, – погрозил мне пальцем Виктор. Он словно бы заразился манерой тети Кати вставлять скабрезности. – А уж тетю Катю не проведешь тем более. Она и того и другого по жизни повидала! Она людей на "раз-два" видит, ей в этом моменте не то, что рентген, околоточный Делокроев в подметки не годится. Тетя Катя каторжанка старая. Еще из тех, политических. Пошли лучше, пива мне купишь.
***
Я опять был, что называется в строю, и проводил дни напролет, пялясь в экран в поисках подробностей «Прётской бойни». Так к тому времени стали называть трагедию.
Поначалу, когда динозавр отечественной электронной мысли, телевизор «Рекорд» только вернулся из ателье, я караулил все выпуски новостей – утренние, дневные, итоговые по всем каналам, какие допотопный агрегат только мог ловить.
Немало времени у меня ушло на то, чтобы воскресить старую балконную антенну – исполинского четырехметрового монстра с угрожающими усами на дюралевой трубе. Затем последовала замена старого иссохшегося кабеля на новый, кусок которого я, не долго думая, срезал с такой же антенны на крыше соседнего дома. К тому времени я уже как-то пообвыкся, что я беглец, что я вне закона, и моральные страдания от кражи кабеля, были не чета тем, что привели меня в Штырин.
Но даже после проведенного апгрейда телевизор капризничал, всем поведением показывая своенравие той эпохи, в какую он и появился на свет. В те годы, еще до цехов, любое дело поворачивалось не для пользы человеку, а наоборот – человек был для пользы делу. Немногое, впрочем, изменилось и сейчас, а тогда и подавно!
Железная дороги существовали, сколько себя помню,
Мой телевизор, вынырнув из-за резкого поворота судьбы, как ухаб, который не объехать, а можно только цепляясь днищем переползти, видимо решил, что является единственным законным наследником великого прошлого, хранителем его традиций и устоев. И немедля подчинил меня себе.
Сначала я сносил его в ателье, потом возился с антенной, воровал для него кабель, прочищал выносной трансформатор, и только после этого, немилосердно гудя, он соизволил заработать. Хотя – как соизволил? Как – заработать?
Для каждого канала требовалось особое положение антенны относительно сторон света. При переключении требовалось сначала досыта, с мерзким грохотом, нащелкаться ручным переключателем, добиться того, чтобы бешеная пляска чередующихся черных и белых полос сменилась на рябь, а потом мчаться на балкон и отчаянно вихать в стороны антенну, посекундно врываясь в комнату и проверяя качество сигнала. Переключение с канала на канал занимало от пяти минут до получаса, в зависимости от благодушия приемника. А еще нужно было учитывать погоду – в жару все показывало более-менее хорошо, а дождь и ветер заставляли отдаться ящику полностью.
Порой мне казалось что этот «Рекорд» и не порождение рук человеческих, а некий артефакт, обладающий магической силой и способный по своей прихоти изменять природу, повелевать ей и подчинять все живое. И, как любой, более-менее приличный идол, он требовал все новых и новых жертв. И не только требовал, но и сам привлекал их.
Как я говорил, в жару телевизор показывал охотно, а прочие состояния погоды старался не замечать. Но в жару это исчадие немилосердно грелось, чем привлекало мух. Они буквально облепляли его вырубленное из цельного куска дерева, как у настоящего идола, тело, ползали по его серому глазу, роились вокруг, засиживали и загаживали. Мухи дурно действовали своим бессмысленным мельтешением на мои и без того плохие нервы.
Я скакал вокруг телевизора с мухобойкой и истреблял их сотнями. Вероятно, это очень нравилось телевизору, и в его глазах я был чем-то вроде служителя с опахалом при туземном князьке. И телевизор, испуская магические чары, призывал себе в усладу и мне в своеобразный подвиг, новые полчища мух.
Порой мне это надоедало, я разражался в адрес артефакта бранью, клял его почем свет, в конец осерчав, с треском колотил по лакированной плеши и стремглав бросался вон. Затем отпаивался где-нибудь в Иланьской тени пивом, приходил в себя и сотый раз давал клятву раз и навсегда порвать с этим мезальянсом. Отдышавшись и успокоившись, я вновь поступал в услужение к древнему монстру. А он, чуя мою в нем потребность, еще прочнее закабалял меня. В виде подачки – этой обычной рабской награды, – аппарат изредка разрешал себя смотреть.