Уроки любви

Поплавская Полина

Очень скоро Джанет поняла, что для возбуждения ему необходимы самые крайние ситуации. Он любил – а, как она подозревала, только и мог – брать ее, когда она слезала с лошади в одежде, пропитанной своим и конским потом. Он водил ее на спектакли королевского балета, где смотрел не на сцену, а на нее саму, с откровенной жадностью следившую за скульптурными телами танцовщиков, напоминавшими ей Милоша, и выводил ее из зала прямо посреди действия и грубо овладевал ею на заднем сиденье машины, после чего считал обязательным вернуться обратно. Однажды он взял ее прямо на судейском столе в Стратфорде, где проходил стажировку; суд удалился на вынесение вердикта, а Хаскем мягко, но безапелляционно попросил всех выйти из зала под предлогом духоты. Деревянный барьер стола, казалось, грозил

сломать Джанет поясницу, на нее неодобрительно смотрели львы с королевского герба наверху, но острота наслаждения была такой, какой она не испытывала давно.

Вся жизнь стала для Джанет чем-то вроде игры. Игры порой рискованной, порой увлекательной, порой утомительной, но – всегда требующей напряжения умственных сил. И это прельщало, увлекало, затягивало, и через полгода Джанет уже не представляла себе иной жизни, чем постоянное фехтование интеллектов, как наедине с Хаскемом, так и в компаниях блестящих молодых оксфордцев, составлявших будущую научную или практическую элиту правоведения. И только экзотической приправой к этим повседневным блюдам были редкие вспышки пусть болезненной, пусть искусственной, но такой жгучей в своей необычности любви. Поначалу Джанет немало мучила ее много познавшая и теперь снова раздразненная чувственность, и дело доходило до того, что она буквально вымаливала или воровала хотя бы формальную близость с Хью, но скоро поняла, что не получает от нее удовлетворения. Какое-то время она принимала успокаивающие и снотворные средства, будучи не в силах сама гасить свой пожар, а потом приняла все, как есть, и стала находить в откровенной мастурбации даже некоторую изысканность, тем более что, раз застав ее за этим занятием, Хаскем пришел в неистовый восторг и подарил ей одну из по-настоящему хороших ночей.

За это время Джанет отдалилась не только от однокурсниц, которые смотрели на нее кто с завистью, кто с презрением, но и от родных. Ей стал скучен застывший в своей патриархальности ноттингемский дом, ей не хотелось проводить время со ставшей чаще наезжать Пат, ничего не говорившей, но весьма неодобрительно смотревшей на избалованность и снобизм дочери. Ей было неуютно со Стивом: он находил, что Хаскем, которого Джанет однажды привезла в Трентон, слишком откровенно порочен. Даже прежде обожаемый Ферг, неизбежно наводящий ее на мысли о детях, стал вызывать у нее легкое чувство опасения. Теперь ей было легко только с Жаклин, с которой можно было обсудить тонкости какого-нибудь стиля или любой пикантной эротической подробности.

Но в Оксфорде Джанет Шерфорд считалась – и действительно была – одной из самых интересных и подающих надежды выпускниц.

* * *

Прошло два года. И теперь, глядя в зеркало, прекрасное зеркало середины прошлого века, в раме из сплетенных конских и женских тел, которое Хаскем подарил ей после почетного четвертого места на «Национал-шоу» в первые полгода их союза, она видела перед собой великолепно ухоженную женщину, но с холодным и скучающим выражением лица.

Джанет и ощущала себя именно такой: совершенной и усталой. А привычка давать работу мозгу по любому поводу, пусть даже самому мелкому и незначительному, заставила ее понять, что ее совершенство, в отличие от совершенства Пат, которым она когда-то так восхищалась и которому даже завидовала, совсем иного рода. За ним не стояло ни внутренней потребности, ни тяжелой душевной работы – Джанет казалась себе красивой игрушкой, на которую потратили много времени, не говоря уже о вложенных средствах.

Хуже того, на этом дерзком синеглазом лице очень внимательный наблюдатель, особенно мужского пола, мог теперь прочитать тайное – а потому порочное вдвойне – желание отдаваться безо всякого иного чувства, кроме собственного каприза, любому понравившемуся. Но понравиться Джанет Шерфорд было практически невозможно. К концу второго года их жизни с Хаскемом сладострастие, подогреваемое необычностью ситуаций, неизбежно стало иссякать. Какое-то время его спасала щедрая природная чувственность Джанет, изучению и углублению которой она отдала немало сил. Но потом перестала помогать и она. Тогда Джанет пустила в ход другое испытанное

средство – ревность, причем ревность не физическую, а гораздо более действенную в их случае – ревность самолюбий. И костер запылал снова, оживленный некоторой жестокостью, неизменно сопутствующей борьбе самолюбий. Но для того чтобы одерживать верх над энциклопедически образованным Хаскемом с его уже богатой юридической практикой, ей приходилось тратить часы, дни и недели на овладение тем или иным предметом. И сколько раз, глядя не томно прикрытыми, а широко и зло распахнутыми глазами в лицо Хаскема, овладевавшего ею, Джанет с отвращением к себе думала о том следующем ударе, который она нанесет ему, для того чтобы снова возбудить в нем мужчину.

Этот бесконечный поединок выматывал их обоих, но Джанет, с ее тонкой физиологией, начинала замечать в себе признаки истерии. Постоянная лихорадочная работа ума, постоянно не удовлетворенная плоть… И все же оставить эту жизнь Джанет даже не приходило в голову. Блестящее окружение, идеально налаженный быт, приправленный униженным служением мужчины, и, наконец, сам мужчина, умевший объяснить каждое внутреннее движение и побуждение Джанет, мужчина, действительно обладавший незаурядным академическим умом, холодным цинизмом, всегда привлекающим эмоциональные натуры, и волей, благодаря которой он добивался успехов не только на профессиональном поприще, но и в интимном общении.

Джанет неоднократно предлагали всерьез заняться наукой, но она решительно этому противилась, поскольку была твердо убеждена, что ее место – это место адвоката. Здесь, перед судейским барьером, существовало обширное поле для игры, живого блеска и живых страстей, которые были единственным, что действительно занимало Джанет в юриспруденции. Хаскем разумно советовал ей не рваться в Лондон, а после получения звания бакалавра права поработать где-нибудь в Ридинге или Стратфорде положенные год с четвертью – и только потом, сдав экзамены и надев уже докторскую шапочку, отправиться покорять столицу.

Благодаря собственному обаянию и мощной протекции Хаскема, Джанет легко вошла в круг местных молодых адвокатов и умудрялась даже мелочным делам придать прелесть абсолютно точного логического решения. У нее начала появляться собственная клиентура и собственные деньги. На последние Джанет почти не обращала внимания: вообще никогда не испытывавшая в них нужды, она могла себе позволить быть действительно равнодушной к ним и умела, как правило, обходиться небольшими тратами. Основную часть денег, уходивших на нее, тратил Хью. Он, по свойственной ему изощренности, любил одевать ее у Дороти Перкинс, с ее налетом нежного девичества на всех коллекциях, который всегда приятно возбуждал его.

Что же касается общения с клиентами, то первое время Джанет коробила необходимость ведения долгих и часто чересчур откровенных разговоров с разводящимися супругами, с людьми обманутыми или почитающими себя таковыми, алчущими чужого или недополучившими своего. Ей были совершенно чужды проблемы этих людей, они казались ей мелкими и пошлыми. Она тянула время и старалась работать поменьше. Хаскем очень скоро заметил это и, довольный тем, что на этот раз она в проигрыше, после очередного акта в холодной мартовской конюшне, где под ногами расплывалась грязь, принесенная с улицы, а за спиной у Джанет испуганно всхрапывала и дрожала лошадь, дал ей дельный совет:

– Ты должна найти в этом нечто свое. Свою игру, любую, пусть даже самую нелепую. На голой логике и ответственности ты не вытянешь.

И Джанет, перепробовав диккенсовскую благотворительность, конан-дойловскую аналитику и даже наследственную важность юристов Голсуорси, в конце концов нашла для себя совершенно неожиданное и действительно нелепое решение. Впрочем, Хаскем был от него в восторге. Вечером, в компании молодых, но уже гремевших по Беркширу и Букингему [34] адвокатов, он с неподдельным восхищением рассказывал, ничуть не смущаясь присутствием самой Джанет:

34

Графства, прилегающие к Лондону.