Уроки любви
Шрифт:
Прошло еще несколько дней, всеобщий восторг поутих, и теперь Джанет удивлялась, что, собственно говоря, его вызвало. Процесс она проиграла, а любовником Хаскем оказался откровенно неважным, если не считать того неожиданного, должно быть, почти мужского ощущения владения чужим телом, владения достаточно холодного и расчетливого, что, после полной потери себя с Милошем, оказалось для Джанет удивительно острым и увлекательным. Кроме того, ее, как хлыстом, жгло то унижение, которое она испытала, когда обнаружилось, что у их ласк был соглядатай. Весь этот клубок спутанных чувств требовал в конечном счете лишь одного – повторения, то есть проверки и реванша.
Однако Хаскема Джанет увидела лишь
33
Жаргонное название университетской библиотеки – Бодлейаны.
К середине января над елизаветинскими куполами и шпилями стало ненадолго повисать красновато-кирпичное солнце, и в эти часы Джанет старалась непременно выбраться в парк или на набережные. Она просто шла, ни о чем не думая, отдаваясь всяким мелочам, вроде узорно подмерзшей лужи, слишком крупной вороны или упругому движению собственной длинной ноги, перешагивающей очередной поребрик. Неожиданно рядом со своим замшевым ботинком на высокой шнуровке она увидела не по сезону щегольской мужской башмак, купленный не ниже, чем у Гуччи, – перед Джанет в длинном сером пальто, такого же цвета шелковом кашне и без шапки стоял Хаскем.
– Не возражаете, если мы продолжим прогулку вместе? – спросил он, улыбаясь.
– Как хотите. – В холодном ответе Джанет прозвучала явная обида.
– Обида – это неумно, – заметил Хаскем. – Да вам и грех обижаться. Впрочем, я польщен подобными эмоциями. – Он резко остановился и сильно сжал запястье Джанет, даже не сняв со своей руки перчатки. – Я должен вам сказать, что не ошибся в вас. В вас действительно есть порочность, которая… Неважно. Признайтесь, ведь роль Мюргюи доставила вам немало наслаждения?
– Да, – без тени смущения ответила Джанет.
– И, в конце концов, вам хотелось взять меня, именно взять, правда?
Такой откровенности Джанет не ожидала, но, по крайней мере, это была честная игра.
– Это правда.
Хаскем еще сильнее, почти до боли, сжал ее запястье, и в этом жесте Джанет внезапно почувствовала благодарность.
– В таком случае… Я не люблю избитых слов и в жизни всегда следовал принципу ничему не вверяться слепо, ничего не отвергая решительно, но сейчас я скажу вам: вы нужны мне, Джанет. Думаю, как и я вам.
Джанет гордо откинула голову, но уже в самом этом вызове было согласие.
Вечером они пили грог в полупустом по случаю каникул «Голден Кросс», и Джанет пылала все жарче – по мере того как Хаскем, поглощая чашку за чашкой, становился все холодней.
– Надеюсь, мы продолжим наши тренировки? Финал не за горами.
– Конечно! Но где вы были столько времени?
– Хм. Я не мог предлагать вам себя до тех пор, пока моя квартира в Лейхледе была занята.
– Джиневрой?
– Да. Бастард, разумеется, мой, и некоторое время мне, может быть, было бы даже забавно посмотреть на поступки готовой на все женщины да, пожалуй, и на младенца – если бы не вы.
– И что же? – Уже предчувствуя
– Я вынудил ее покинуть меня сразу после Нового года и теперь свободен, как свободна и квартира.
– Но малыш? – прошептала Джанет, проваливаясь в бездну порочности сидевшего перед ней человека, в бездну, несмотря ни на что, щекочущую ее нервы, самолюбие и чувственность. – Малыш жив?
– Джиневра создана, чтобы рожать дюжинами. Сейчас она с младенцем находится в кризисном центре для одиноких в Кроули. Я дал младенцу имя Дороти и тысячу фунтов. И хватит об этом. Надеюсь, у нас с вами подобной проблемы не возникнет.
– О нет! – с облегчением выдохнула Джанет и, понимая, что желание овладеть этим мужчиной начинает уже слегка мутить ее рассудок, поднялась из-за стола. – Так мы едем?
И для Джанет началась новая, какая-то призрачная жизнь. Большую часть времени Хаскем заставлял ее учиться. Учиться всему, начиная от романского права, в котором специализировался сам и которое считал основополагающим для любого юриста, и заканчивая тонкостями приготовления плум-пудинга. Он взял ей напрокат дорогую машину и поставил дело так, что Джанет, у которой машины не вызывали никакого интереса, кроме чисто эстетического, оказалась вынуждена сесть за руль. Теперь по утрам они подъезжали к Оксфорду на двух машинах, хотя было бы гораздо удобней ездить в одной. Он отправил Джанет к знаменитому массажисту, поскольку находил, что мышцы у нее недостаточно натренированы, а женские занятия на тренажерах считал вульгарными. Она с трудом отстояла свое право ходить в той одежде, в которой ей хочется, но проиграла относительно еды: Хаскем внимательно следил за всем, что готовилось у них на кухне, – сытной и жирной еды он не выносил. Иногда, когда они отправлялись в гости или принимали у себя, он сам делал ей макияж. Он подавал ей завтрак в постель, и Джанет порой не отказывала себе в удовольствии ленивым, но точным движением ноги выбить серебряный поднос у него из рук.
Несмотря на полную обеспеченность и склонность к лени, природная активность Джанет нашла два выхода. Первым, конечно, была учеба. Под умным, властным и вместе с тем неназойливым патронажем Хаскема она быстро стала одной из лучших студенток университета и получила стипендию Уильяма Уинтера. Джанет принимала участие во всех конференциях и симпозиумах по праву собственности, в котором она специализировалась по настоянию Хаскема. И хотя право уже давно не задевало ее внутренних интересов, ее увлекали острота мысли, блеск логики и определенное актерство, без которого невозможно быть хорошим юристом.
Вторым выходом был секс. Назвать любовью то, чем занимались они с Хаскемом, она не могла. Как истинный англичанин и воспитанник Итона, выросший в замкнутом мужском мире, Хаскем имел явные склонности к гомосексуализму, но склонности, так сказать, психологические. Возможно, поэтому каждый акт с женщиной был для него длинным рядом приготовлений и сложной игры, а не порывом физиологической страсти. Джанет на всю жизнь запомнила, как, вернувшись однажды из университета, она не обнаружила Хаскема дома и спокойно прошла к себе в комнату, чтобы переодеться, – никаких общих комнат и постелей Хаскем категорически не признавал – и как навстречу ей, полуголой, из угла комнаты шагнул отвратительный старик на полусогнутых старческих ногах. На лицо его клочьями свисали грязные патлы, а изо рта тянулась тонкая ниточка слюны. И когда, прижавшись спиной к холодной поверхности старинного зеркального шкафа, она уже поняла, что это маскарад, ей все равно было жутко от слепых ищущих прикосновений трясущихся рук, которые сладострастно шарили по ее телу… Зато потом Хаскем был изыскан и настойчив.