Уроки любви

Поплавская Полина

– Ладно, ребята, я правда ужасно устала, к тому же завтра рано утром у меня выездка…

Но «стражники» молчали и не двигались.

– Ну уж если такая игра, то принесите поесть и разбудите меня завтра в полшестого, чтобы я успела переодеться.

И снова – молчание.

– Вот сволочи! – выругалась Джанет и, демонстративно отвернувшись, вытянулась на соломе.

Проснулась она от холода и лунного луча, падавшего прямо на лицо. Было, наверное, часа три ночи. Экзетер, возведенный еще в начале четырнадцатого века, вздыхал, скрипел и шуршал. Стражи, конечно, не было и в помине. «Уж могли бы и до конца выдержать!» – усмехнулась она и пошла к выходу, соображая, что еще успеет немного поспать в собственной

кровати. Но как только она перешагнула темный провал арки, ведущей на лестницу, ее откинул назад сильный толчок алебарды.

Не успев даже вскрикнуть, Джанет отлетела назад и, упав, больно ударилась бедром. Но несмотря на боль и мысль о том, что теперь она вряд ли сумеет через несколько часов сесть на лошадь, девушка снова поднялась, надеясь, что сейчас все выяснится, она отругает этих зарвавшихся экзетерцев, слишком далеко зашедших в своей игре, и все-таки доберется до кампуса. В проеме стоял ее вчерашний «стражник», и в узкую прорезь на его шлеме Джанет вдруг с неизъяснимым ужасом увидела белые, совершенно белые глаза. Она сильно дернула себя за прядь спутанных волос, проверяя, не сон ли это, – но рывок почувствовался вполне реально, как реальна была и боль в ушибленном бедре. Впрочем, Джанет решила, что терять ей в этом проклятом месте все равно нечего, и потому смело подошла вплотную и заглянула прямо в лицо неподвижной фигуре – полная луна своим безжизненным белым светом отражалась в его ужасных глазах.

– Придурки несчастные! – закричала Джанет. – Я пожалуюсь на вас в конгрегацию! – В ответ раздался сдавленный не то шлемом, не то усилием смех. – Да хватит, в конце концов, играть!

– Да, хватит, – тихо и невозмутимо ответил голос из-под шлема. – Иди на место.

Джанет вздохнула, поняв, что до кампуса ей этой ночью, пожалуй, не добраться, и отправилась обратно к куче соломы, но, усевшись на нее, обнаружила, что стражник стоит рядом с ней.

– Мюргюи, – неожиданно хрипло и страстно пробормотал он. – Мюргюи! Только ты, в этом рубище, в этом смятом венке, босая и сломленная, можешь дать мне блаженство! Ты, грязная сводня, десятки раз на виду у всех отдававшаяся черному козлу и деревянному Приапу, совершавшая страшный обряд холодного очищения, вызывающая похоть у других и сама бесплодная, как смерть, ты… – Голос, произносивший эти слова, казалось, опьянялся ими, потому что с каждым словом он становился все громче и жарче, и эхо его отражали старинные своды Экзетера. Стражник подошел к ней вплотную, и его руки рванули смятый холст ее балахона, отдав лунному свету худое тело с маленькими грудями.

– Да, да, – лихорадочно твердил голос, – именно такой ты и должна быть, бестелесной, сухими дровами любви. И ноги твои грязны, – стражник рухнул на колени и взял в руки холодную ступню Джанет, – и лоно твое осквернено серой и смрадом входившего в тебя дьявола. – Грубая кожа перчатки легла на ее живот. Джанет стояла не шевелясь, словно в каком-то дурмане. Тело ее каменело и становилось невесомым от холода и невозможного желания, пронзающего льдом и сковывающего ощущением адской муки. «Наверное, именно так, – промелькнуло в ее голове, – чувствовали себя опоенные на шабашах травами несчастные, которые, потеряв способность двигаться, видели и слышали, как у них на глазах в диких совокуплениях извиваются их любимые мужья…»

Дрожа от холода и лунного света, который она явственно ощущала на спине, словно серебристую льющуюся жидкость, Джанет попыталась стряхнуть наваждение и резко сорвала со стражника шлем.

– Хаскем… – прошептала она.

– Да, это я, – его голос не изменился, не дрогнул, – подари же мне час твоей любви, Мюргюи, ты, отдававшая ее всем и каждому… – Он трясущимися руками освобождался от средневековой одежды со множеством завязок, и его белое тело засверкало перед Джанет, красивое и отвратительное одновременно,

и никакого признака страсти она не могла увидеть на нем. – Встанем же спина к спине, закинув руки, не видя друг друга, и станем единым телом… – Сознание Джанет словно раздвоилось: она осознавала чудовищную нелепость ситуации, когда двое взрослых людей, раздевшись донага, стоят посреди ночи в зале университетского колледжа, но месяцы погружения и проникновения в те области жизни, куда слабому человеку лучше и не вступать, этот голос, произносящий магические слова, луна и ночь делали свое дело… Через несколько минут, распростертая на соломе, она впустила его в себя.

Первое напряжение спало быстро, и Джанет, наслаждавшаяся просто мужским телом как таковым, с удивлением обнаружила, что Хаскем лежит в ней совершенно безвольный, а до рассвета еще далеко. Громкий стон оскорбления вырвался у нее, и, кусая в кровь губы, она выскользнула из-под его тела, досадуя, что под рукой нет какого-нибудь прута… Но ее так долго сдерживаемая чувственность, ее руки и рот почти помимо се воли творили действительно колдовство: она требовала, просила, унижала и унижалась… И Хаскем, презрительный Хаскем был подчинен ей во всем.

Новые ощущения стали захватывать ее, провоцируя иные действия и иные ласки, но тут за стеной раздался явственный зевок и невыспавшийся голос произнес:

– Так ты скоро, Хью? У меня с утра коллоквиум, и ни черта не готово.

Джанет что было сил наотмашь хлестнула Хаскема по воспаленной щеке, наспех влезла в первое, что попалось ей под руку, замотала волосы и опрометью выбежала на улицу. До позднего декабрьского рассвета оставалось еще не менее получаса, и на улицах никого не было.

* * *

Впервые проспав выездку, Джанет все же проснулась достаточно рано, чтобы успеть на первую лекцию. Правда, от общего завтрака в нижнем холле пришлось отказаться, но девушка не жалела об этом: оксфордские завтраки традиционно были скупы и невкусны, а ей после перенесенного потрясения не хотелось есть и вовсе. Мимоходом она бросила на себя взгляд в зеркало и не смогла не задержаться, даже несмотря на отсутствие времени. На нее смотрела та и не та Джанет: глаза были так же сини, но в них засверкал золотой огонь, в очертаниях припухшего рта явственно прочитывалась некая порочность… Волосы словно потяжелели и лежали на плечах уверенно и властно, и вся фигура дышала не только уверенностью в себе, которой у Джанет и так было достаточно, но и неким правом… правом берущей – а не дающей – женщины.

Забежавшая снизу за рюкзаком Клара при взгляде на Джанет охнула и всплеснула полными руками:

– Ого! Не зря, видно, Хаскем так потратился на вчерашнее представление!

– Что значит «потратился»? Это общеуниверситетское мероприятие, гости из Сорбонны и так далее…

– Так-то оно так, но костюмы в таких делах не предполагаются, не говоря уж о кострах. Это он все на свои денежки устроил!

– И откуда ты все всегда знаешь? – в очередной раз удивилась Джанет обширным познаниям Клары во всех областях, не имеющих отношения к наукам.

– Не надо чураться простых студентов, дорогуша! – И, азартно подрагивая мощными телесами, Клара умчалась.

На лекциях Джанет ощутила всеобщее восхищение и как неизбежное дополнение к нему – затаенную зависть. И она, не любящая внешнего и показного, на этот раз все-таки согласилась со своим триумфом. Подходили даже старшекурсники, а сорбоннский профессор, галантно приложившись к ее ручке, заявил, что она как нельзя верно раскрыла сущность европейского ведьмовства, по которому он сам является первым специалистом. Но ни Хаскема, ни Джиневры не было видно нигде. Опускаться до расспросов Джанет не захотела, но несколько раз все же прошла и мимо Хильды и мимо Мертона – безрезультатно. Впрочем, это не отравило ее удовлетворенности собой.