Уроки любви

Поплавская Полина

Хаскем был отличным тренером. Он хотел довести все движения Джанет до автоматизма, он буквально дрессировал ее, требуя от девушки послушания не только словам, но каждому его жесту, даже взгляду… Первые полчаса отдавались разминке, еще полчаса – езде на дамском седле, и последние – скачке верхами. Верховая скачка поначалу была настоящим мучением: в ногах Джанет не было достаточной силы, чтобы управлять капризной кобылой, и к концу занятий икры и бедра от усталости сводило судорогой. Но как только Джанет овладела и этой наукой, Хаскем безжалостно посадил ее на неоседланную лошадь. «Настоящему наезднику должно быть все равно, как ездить», – заявил он и, не обращая внимания

на прикушенные от боли губы девушки, гонял лошадь до тех пор, пока Джанет буквально не валилась на землю. «Не ерзай! Сливайся с ней, слышишь, мор бле! [27] » – ругаясь почему-то по-французски, кричал он, и в этом крике Джанет, испытывавшая острое наслаждение от езды, слышала нечто большее, чем простое раздражение.

27

Черт побери! (фр.)

Потом, еле передвигая ноги, она возвращалась обратно, будучи не в силах ни о чем думать и сохраняя способность воспринимать окружающее лишь глазами. И Джанет навсегда запомнила этот волшебный в своем однообразии пейзаж: мокрые, еще различимые в осенних красках кусты стояли как на авансцене, за ними прихотливой зубчатой полосой чернел лес, а далеко позади, в дрожащем курении рассвета, словно изысканно расписанный задник какой-нибудь «Армиды», вставали подернутые серебристо-зеленой патиной тумана шпили и купола оксфордских церквей. И Джанет уже не замечала, как добиралась до кампуса.

Иногда Хаскем шел вместе с ней и вел разговор, не касавшийся ни выездки, ни роли Джанет в предстоящем процессе. Так она узнала, что его отец действительно богатый сыроторговец, но не в Лондоне, а в Ньюкасле и что Хаскем презирает его, как он выразился, «за убожество мысли».

– Вам трудно поверить, но он ни разу не съездил не то что за границу, он в соседнем Дарлингтоне не бывал. Но что Дарлингтон! Он никогда не заглянет даже в паб на другой улице, и гордится этим. Видите ли, здесь он родился, здесь и умрет. А о матери и говорить нечего, даже деньги не умеет тратить с размахом…

Джанет удивлялась, слушая такие речи о родителях, но еще больше ее удивляла откровенность Хаскема: даже его надменно-уставшее лицо принимало в такие минуты живое человеческое выражение. Оживлялся Хаскем и когда разговор заходил о музыке, точнее о Вагнере – ни о ком другом мертонец говорить не желал.

– В его жизни нет всех этих досадных и ненужных чудес, вроде «черного человека» или двадцати тысяч франков, найденных в бюро, [28] – он гениален сам по себе, без дополнительных украшательств. Разумеется, вы не слышали «Запрет любви»?

28

Широко известная легенда о том, что Шопен однажды высказал шутливое желание найти в своем столе 20000 франков и утром действительно нашел их.

Джанет пристыженно согласилась. Она могла чувствовать себя на равных с ним только в области истории, да и то относительно. Во всем остальном Хаскем просто подавлял ее своими знаниями.

– Это проповедь чувственности, то, что потом так ярко проявилось в «Валькирии» и «Тристане». Как-нибудь я дам вам послушать «Запрет» у меня в Лейхледе.

При слове «Лейхлед» Джанет насторожилась, вспомнив Джиневру, вообще исчезнувшую из университета, и непонятная ревность заставила ее произнести с саркастической усмешкой:

– Как давали, вероятно, слушать и мисс Кноул? Хаскем посмотрел на нее долгим усталым взглядом,

и губы его сложились в усмешку:

– Я думал, вы умнее. Какая жалость. Но выездка шла своим чередом.

* * *

Своим чередом шла и подготовка к процессу. После дневных занятий Джанет отправлялась в библиотеку и допоздна сидела над старинными фолиантами. Староанглийский читался с трудом не только в силу своей сложности, но и из-за ветхой истертости страниц. Читала она и современные исследования, поражаясь, что может заставить современных ученых, по преимуществу мужчин, вариться в огненном вареве предрассудков. Но постепенно Джанет, кажется, начинала понимать, что привлекало ученых к этой теме. В лице ведьмы женщина открывала свою глубокую, непонятную мужчинам интуицию, проникая в суть вещей не сознанием, а… как бы физически. И эта неразгадываемая загадка до сих продолжала пленять умы.

С замиранием сердца Джанет позволяла своему воображению живо отдаваться горьким и бесстыдным картинам: вот паж просит у нее любовный напиток и платит за него своей молодостью, вот гордая жена хозяина замка, отряхиваясь от остатков волчьей шкуры, держит в нежных губах окровавленную человеческую руку… А вот и смолистые костры, бросающие желтое пламя на черного козла, уже готового принять отвратительное жертвоприношение… И ночь проходила почти без сна, а наутро снова были мокрый парк, тело лошади, горячее под тонкой шелковистой кожей и становившееся с каждым днем все послушнее, – и насмешливый Хаскем.

Как-то, возвращаясь вместе с ней, он оглядел ее быстрым оценивающим взглядом.

– Отойдите немного. Вот так, замечательно. Я вижу, ваши занятия церковным правом идут вам впрок. Синева под глазами и рот, горящий не меньше, чем глаза. Отлично, отлично. Но придумали ли вы имя своему… хм, двойнику?

– Мне казалось это неважным. Ведьма как тип, вне персонификаций…

– Заблуждаетесь. Отождествление может играть очень существенную роль. Дарю два имени, на выбор: Мюргюи и Лизальда.

– Первое, – не задумываясь ответила Джанет, очарованная томной певучестью Мюргюи.

И отныне ее штудии стали еще живее, а виденья – острей. Ночами она порой просыпалась в холодном поту оттого, что собственные кудри во сне представлялись ей змеями, и тогда Клара, спавшая, несмотря на свое сложение, чутко, как кошка, просыпалась тоже и начинала отчитывать соседку.

– Ты, вероятно, решила попасть в бедлам? [29] Да что ж это такое!? Посмотри, на кого ты стала похожа! – Разбудившее Джанет виденье сменялось другим – горой розового женского мяса в полумраке напротив, с тяжелыми рубенсовскими ляжками и грудями. – Уж лучше бы ты трахалась налево и направо, – тяжело вздыхала Клара и мгновенно засыпала.

29

В широком смысле – сумасшедший дом.

Но Джанет нравилось ее состояние. Нравилось ощущение полета, сжигающего нервы постоянного легкого раздражения, уверенности в какой-то удаче и неожиданно открывшейся способности по-новому, более глубоко, прозревать природу. Из влажного воздуха, из мокрых кустов, из угрюмых вод Темзы до нее доносился упоительный запах, как ей казалось, запах самой жизни. Бетси, кобыла, начинала тонко и призывно ржать при ее появлении, а однажды на плечо Джанет сел неизвестно откуда прилетевший голубь. И наконец, молодые люди, прежде достаточно спокойно относившиеся к замкнутой и малообщительной второкурснице, теперь не могли пройти мимо нее, не затеяв какого-нибудь разговора.