Украденная память
Шрифт:
– Да, – кивнула Катя. В памяти всплыл образ Юли. Она действительно повсюду ходила с блокнотом и ручкой.
– Так вот. Я не нашел ничего, относящегося к последним месяцам ее жизни.
Катя настолько погрузилась в воспоминания о давешнем вечере, что не сразу вернулась в реальность. Ее терзала мысль о страшной тайне, связанной с рождением Юли. Как же ее узнать? И тут она вспомнила о Фаечке, материной подруге. Фаина Ильинична работала главным врачом одного из московских роддомов и вполне могла помочь в этом вопросе. Внезапно раздался странный звук, всхлип или
– Ларочка, что случилось? – бросилась к ней Катя.
Не подходите к ней с вопросами,Вам все равно, а ей довольно,Любовью, грязью иль колесамиОна раздавлена – все больно!– раскачиваясь из стороны в сторону, продекламировала Бондаренко, подняла на Катю затуманенные слезами глаза и простонала:
– Уйди!
– Господи! Да что стряслось? – не на шутку встревожилась Катя. – Тебе плохо? Врача вызвать?
– Убирайся! – прорычала Лариса. – Оставь меня в покое! Что вы все ко мне лезете? Я вас ненавижу! – громко крикнула она. – Я всех ненавижу! Ненавижу!
У Бондаренко началась настоящая истерика. Катя перепугалась. Метнулась к скудно освещенному пульту помощника режиссера, расположенному за кулисой, сразу у выхода со сцены. По пути задела травмированным коленом железную конструкцию, поддерживающую колосники. От боли искры посыпались из глаз.
– Черт! Черт, черт, – пробормотала Катя.
На облупившемся столике среди кучи необходимых для артистов вещей – склянки с клеем, рассыпчатой пудры, лигнина – стоял и графин с водой, закупоренный притертой стеклянной пробкой.
Еле справившись дрожащими руками с пробкой, Катя схватила стакан и налила в него желтоватой, дурно пахнущей жидкости. Видимо, воду в графине не меняли сто лет. А может быть, это реквизит? И пить ЭТО ни в коем случае нельзя? Она посмотрела на стакан с мутным содержимым.
Тусклая дежурная лампочка, забранная для сохранности ржавой решеткой, мигнула. Или Кате только так показалось? Внезапно все вокруг закачалось, покрылось белесым туманом. И теперь в стакане вместо вонючей зацветшей воды плескалась... кровь! Самая настоящая кровь. Густая, тягучая, с приторным цветочным запахом.
– Что за шум, а драки нет?
Произнесенная фраза вывела Катю из оцепенения. Она повернула голову. На нее в недоумении смотрела Светка Агафонова.
– Я мимо проходила и услышала крик, – пояснила Светка, внимательно разглядывая кончик собственного носа. – Репетируют, что ли?
– С Бондаренко неладно, – растерянно сообщила Катя. Она боялась посмотреть на стакан. – Я вот воды ей налила, а вода какая-то странная...
– Дай-ка. – Агафонова вырвала
Бондаренко по-прежнему сидела на полу. Рыдать она перестала, вперилась отсутствующим взглядом в одну точку и судорожно вздыхала. Громко, со свистом.
– Лариса, в чем дело? – строго спросила ее Агафонова. Словно учительница математики нерадивую ученицу. Как ни удивительно, но именно такое обращение привело Бондаренко в чувство. Она протянула к Светке ладони с торчащими из них занозами и попросила:
– Больно, вытащи.
– Темно здесь, – авторитетно заявила Агафонова. – Пошли в гримерку.
Катя еле дождалась окончания рабочего дня. Весь вечер Бондаренко разводила капризы, скандалила, грозилась развернуться и уйти – сорвать спектакль. Весь театр суетился вокруг нее. Ржевская вливала в нее валокордин, Агафонова, сменившая гнев на милость, таскала из буфета зеленый чай и апельсиновый сок. Бледный директор, покинув свой уютный кабинет, долго убеждал в чем-то артистку Бондаренко за закрытой дверью гримерки. Яков Борисович Пескарь, красный как рак, хватался за сердце и горстями глотал валерьянку.
К концу сыгранного с грехом пополам первого акта Бондаренко угомонилась. Все вздохнули с облегчением. Директор порозовел, а зав. труппой, наоборот, приобрел нормальный цвет лица.
Как вдруг... В антракте на женском этаже появилась законная супруга Михал Михалыча Порогова, скрипачка из оркестра театра, и принялась с торжествующей улыбочкой прогуливаться по длинному, как кишка, коридору. Это вызвало новый приступ истерики у Бондаренко. Все началось сначала. Суета пошла по второму кругу. Ржевская – с валокордином, Агафонова – с чаем, директор – со скорбным ликом, Яков Борисович – с валерьянкой... Короче говоря, сумасшедший дом!
Поэтому, едва закончился злополучный спектакль, Катя, как ошпаренная, выскочила из театра.
Дома, лежа в постели, она вернулась мыслями к Юле Дроздовской.
Они подружились около двух лет назад. В тот день давали «Чайку». У Кати все валилось из рук – бывают такие дни. Сначала она, когда клеила усы, попала клеем народному артисту прямо в нос. Потом испачкала гримом белоснежное платье актрисы, игравшей Нину Заречную. И наконец, криво приколола шиньон Бондаренко, выступавшей в роли Маши. Приплетенная коса слетела с нее во время действия.
Окончательно расстроившись, Катя уселась на диван в «зеркалке» – комнате, примыкающей к сцене, предназначенной для концентрации артистов перед выходом к зрителю, – закрыла глаза и попыталась отключиться.
– Неудача – это тоже удача, но не твоя, – раздался над ухом низкий ироничный голос.
– Что? – встрепенулась Катя. На соседнем кресле примостилась Юля Дроздовская. Она была занята в массовых сценах, и костюм у нее был соответствующий – нелепая, некогда белая шляпка с огромными полями и длинное платье в застарелых пятнах. В руках, затянутых в штопанные сетчатые перчатки, Юля вертела потрепанный кружевной зонтик.