Украденная память
Шрифт:
– А что Кудрявцев?
– Мой Алик – большой ребенок. Творческая личность. Все будничное мало его интересует. Так что он тут ни при чем. Он действительно ни разу не виделся с Викторией за последние полгода. Все переговоры вела с ней я, деньги тоже возвращала я. Не трогайте его, – жестко произнесла Алена.
Антону послышалось или действительно в ее голосе прозвучала угроза? Тигрица, учуявшая на своей территории чужой запах.
– Дайте сигарету, – попросила Алена.
– Вам же нельзя... – растерялся Антон.
– Да ладно, одну можно, – рассмеялась
Кудрявцева с силой раздавила окурок в пепельнице, расстегнула маленький элегантный рюкзачок, достала изящный блокнот и ручку. Быстро написала что-то на листке бумаги и протянула Антону.
– Вот, – сказала она, – это адрес тети Вали, Валентины Васильевны. Думаю, что она больше знает о Вике и сможет вам помочь. Спросите ее.
– А вы?
– Что я? – ощетинилась Алена.
– Что же вы сами не спросили?
– А она перестала со мной общаться в тот самый момент, когда наши отношения с Аликом стали достоянием общественности.
Прощаясь, Антон все-таки задал вопрос, терзавший его на протяжении всей беседы:
– Почему вы сказали, что будет плохо, если Кудрявцев узнает о нашей встрече?
– Потому что он ужасно расстроится, – ответила Алена, сверкнув белоснежными зубами.
Она первая покинула кафе – таково было ее условие. Молчанов стоял в дверях и смотрел сквозь грязное стекло, как она пересекла улицу и направилась к шикарной маленькой машинке «Опель-Тигра» лимонного цвета. Очень символично. «Тигра» для тигрицы.
Антон бежал по берегу вдоль реки. Верный Браун семенил рядом, уткнув длинный нос в заиндевелую траву. Над водой поднимался легкий пар, сухие ветки хрустели под ногами, ледяной воздух обжигал легкие.
Прокручивая в мозгу сцену в кафе «Чаровница», Молчанов понимал, что ему открылась только видимая часть айсберга. Он невольно втянулся в эту странную человеческую историю. И Вика Свиридова уже не представлялась ему размытой фигурой с фотографии, отдаленно напоминавшей кого-то. Теперь она стала живой субстанцией. Дышащей, страдающей, растерянной. Как там сказала Алена? Человек сам кузнечик своего счастья?
– Ну конечно! – громко воскликнул Антон и устремился в сторону дома. Алена Кудрявцева, сама того не желая, указала ему единственно верный путь.
Он бежал слишком быстро и в результате из последних сил вскарабкался по лестнице на пятый этаж. Наскоро принял душ, насыпал Брауну корма, схватил ключи от машины и ринулся вниз. Он придет к Кате и честно ей скажет, что не может без нее, что жизнь его превратилась в ад. Пусть она расставит все точки над «и». Даже если Катя ответит «нет», все равно будет лучше... Неведение – худшее из состояний.
На часах натикало 10 часов вечера, и путь от Строгино до Речного вокзала занял ровно двенадцать минут. Сердце колотилось как сумасшедшее, табачный дым, заполнивший салон машины, резал глаза.
В окнах ее квартиры не было света.
– Вот, значит, как... – хрипло выдохнул Антон и сорвался с места, едва не задев соседние машины.
Глава 20
Ее ведут на казнь. Руки стиснуты за спиной, на ногах – тяжеленные кандалы. В центре огромной площади, запруженной людьми без лиц, людьми-трещинами, возвышается эшафот. Покосившаяся виселица, гильотина, плаха, обагренная и пропитанная кровью.
Но помни, что придет пора,И шею брей для топора...– скандирует возбужденная толпа.
Сзади ее подталкивает заплечных дел мастер, он что-то нетерпеливо бормочет, но шипение и улюлюкание озверевших зрителей мешают разобрать слова.
Пять стертых временем ступенек, и вот она на коленях на заплеванном дощатом полу. Палач в пурпурном плаще – чтобы не было заметно брызг крови жертв, в капюшоне, скрывающем лицо. Он грубо хватает ее за длинные волосы и пригвождает к липкой, скользкой поверхности плахи. В нос ударяет чудовищная вонь, смесь разложения и человеческих страданий.
В красной рубахе,С лицом как вымя,Голову срезал палач и мне...– неистовствуют люди-трещины.
Ржавый топор с зазубренным лезвием нежно прогуливается по ее шее, со свистом взлетает в воздух, вздох восхищения волной прокатывается по толпе. Люди-трещины замирают в предвкушении...
– Нет! – раздается властный окрик. Палач удивленно опускает топор и поворачивается на голос.
Воспользовавшись отсрочкой приговора, она поднимает голову. Светлая прядь намертво застревает в глубокой щели и вырывается с корнем.
Среди серой безликой толпы она видит лицо... Такое родное, такое любимое...
– Наконец-то, – шепчет она. Таня проснулась.
– Что за бред? – пробормотала она, стряхивая с себя остатки сна. С трудом разлепила тяжелые веки. Долго не могла сориентироваться в пространстве. Сон был таким реальным, что она до сих пор ощущала прикосновение холодного металла к коже, в носу по-прежнему гнездилось зловоние лобного места.
Чахоточный день угасал за окном. «Однако я не хило поспала», – усмехнулась Таня, откинула одеяло и рывком села в постели. Поясница отозвалась ноющей болью.