Уилл
Шрифт:
— Хорошо. Мне нравится, что ты сделала меня… его слепым.
Я не могу не рассмеяться после его исправления. Я прекрасно знаю, что он видит себя в персонаже книги, даже несмотря на то, что, начиная с той главы, где они/мы расстались, и он отправился в путешествие, он полностью вымышленный. Я не могу понять, насколько сильно я приблизилась к истине. Как будто герой книги — это сбывающееся пророчество. — Подожди, ты мечтаешь стать слепым?
— Нет, конечно нет. Но то, что он не может видеть, добавляло пикантности. Отличный ход.
— Мне нужно было вернуть…
— Да, мне понравилось. Учитывая обстоятельства, он бы ничего не сделал, потому что слишком беспокоился, что скажут о нем. Но внезапно, она становится центром его вселенной, и он должен научиться доверять ей, чтобы быть уверенным, что все будет в порядке.
Я киваю.
— Забавно, как мнение других людей о нас заставляет отказаться в жизни от многого.
— Да, — грустно говорит он.
И вот оно. Он будит что-то внутри меня. Решительность.
Разговор переходит на более легкие темы. Аппетит возвращается ко мне, когда приносят еду. Кажется, что почти невозможно представить себе время, когда я не видела саба в Уилле. Чем дольше мы говорим, тем яснее это проявляется во всем его характере. Я вижу, что ему нужно. Я пока не знаю, как и не могу быть полностью уверена. Я никогда раньше этого не видела, но теперь это очевидно. А еще совершенно невозможно предсказать, что это сделает со мной. Я хочу, нет, необходимо воспитать это в нем. Я чувствую желание защитить его. Он нуждается в доминанте, и я думаю, что приму этот вызов.
Когда мы выходим из паба, его рука скользит в мою.
— Спасибо, — нежно говорит он.
— За что?
— За то, что позвонила мне. За то, что поужинала со мной. — Он переплетает наши пальцы. — За то, что не думаешь, что я извращенец.
Внезапно во мне вспыхивает гнев.
— Ты не извращенец. — Боже, я хочу защитить его от этого.
— Некоторые могли бы так подумать.
— Некоторые? Тебе не все равно, что подумают «некоторые»? Кто они? Почему они имеют значение?
— Я не знаю, это просто…
Без предупреждения я тяну его к старинному зданию паба и толкаю к стене. Он шумно выдыхает, когда удар выбивает из него воздух. Его смятение дает мне время встать напротив него, прижимая его к старинной каменной кладке.
— Мэгс, что ты делаешь? Кто-нибудь может увидеть!
— И все, что они увидят, — девушку, целующую парня, который ей нравится. — Я прижимаю губы к его губам и, прежде чем он сможет ответить, беру инициативу грубым поцелуем. Мой язык скользит меж его раскрытых губ, и он хнычет от желания.
Моя рука спускается вниз, чтобы ощутить его твердый член, который становится жестче с каждой секундой. Я несколько раз поглаживаю его, но он пытается уклониться.
— Тебе не нравится, когда тебя трогают?
— Нет, мне нравится, но…
Я даю волю своей руке, а другой зарываюсь пальцами в его
— Чего ты боишься? Что они увидят тебя под каблуком у женщины? Берущую то, что она хочет? Или тебя, которому это нравится?
Он не отвечает. Единственный звук, который от него исходит, — это рваные вдохи, когда я поглаживаю его напряженный член через джинсы. Он бросает взгляд то направо, то налево, пытаясь увидеть людей, которые, вероятно, никогда не появятся. Ему нужно избавиться от этих страхов. Передать их мне. И он подсказал мне прекрасную идею.
— Я думаю, тебе нужен урок доверия, Уилл. — Я оглядываюсь, прежде чем толкнуть его дальше вдоль стены туда, где тень глубже, за куст. Мы не полностью скрыты, но в этом-то и смысл.
— Что ты… — начинает он возражать, пока я не сжимаю его член сильнее, и он задыхается на середине слова.
— Тсс. Доверие, Уилл, — шепчу я. — Доверие.
Я стягиваю с шеи черный шелковый шарф с черепами и подношу к его лицу. Он вздрагивает, но не возражает. Я молча завязываю ему глаза.
По-видимому, все разрешилось. Он все еще кажется зажатым и дрожит, но я чувствую, что это скорее от волнения, чем от страха. — Лучше?
Он кивнул.
— Лучше, потому что ты знаешь, что я позабочусь о тебе?
— Да, — шепчет он. — Я доверяю тебе.
— Хороший мальчик. — Я жалею об этих словах, как только они слетают с моих губ. Это кажется правильным, но слегка покровительственно звать его так. То, как он стонет, подсказывает мне, что он не видит в этом ничего плохого. Я мысленно улыбаюсь, гордясь собой. Посмотрите на меня!
Я еще раз оглядываюсь. Здесь никто нас не заметит. При условии, что он будет вести себя тихо, все будет хорошо. Повернувшись к нему, я наблюдаю за ним: рот приоткрыт, дыхание тяжелое из-за явного возбуждения. Я снова беру его рот в глубоком поцелуе. Я ничего не могу с собой поделать. Он так прекрасен в тусклом свете.
— Тихо и спокойно, — говорю я ему, и он кивает, задерживая дыхание, услышав эту команду.
Я медленно расстегиваю джинсы, глядя в его лицо, не желая пропустить момент его капитуляции. Он задыхается, когда я прикасаюсь к нему там, где он практически вырывается из своих боксеров, но я не задерживаюсь там надолго. Когда я проскальзываю рукой за пояс, он задерживает дыхание, и я ликующе наблюдаю, как он ждет моего прикосновения. Проходит несколько секунд, и он все еще не дышит. Я чувствую, как растет энергетическое напряжение, зная, что каждая клетка в его теле ждет моего прикосновения.
Ждет меня.
Все его внимание сосредоточено на мне.
Когда я, наконец, прикасаюсь к нему, он быстро выдыхает.
Знать, что я единственное, что сейчас существует для него, даже в это короткое мгновение, — самое невероятное, что я когда-либо чувствовала. Я контролирую все: его удовольствие, его безопасность, благополучие, даже его самооценку. Настоящее упоение властью, и это многое значит. Я держу все это в своей ладони и молча даю себе обещание, что никогда больше не буду воспринимать такие моменты как само собой разумеющиеся.