Учитель
Шрифт:
– Так, – наконец говорит он, – тот, кто залил твой шкафчик пеной, это тот же, кто испортил твою одежду?
Я колеблюсь мгновение, прежде чем кивнуть. Я сдала ему письмо о Кензи вместо задания, хотя, честно говоря, некоторые злые мысли были направлены и на миссис Беннетт. Мистер Беннетт никогда не ставил оценку и не возвращал его мне, но когда я отдала его, он сказал: «Бьюсь об заклад, было приятно это написать».
Это действительно было приятно.
Но не так приятно, как если бы я могла сделать все эти вещи.
– Мне жаль, что с тобой это происходит, –
– Трудно постоять за себя, когда у другого человека своя свита.
Я внутренне готовлюсь к какой–нибудь мотивационной лекции, как от любого взрослого, но вместо этого мистер Беннетт просто кивает.
– Не буду врать. Иногда старшая школа – отстой.
– Уверена, для вас она не была отстоем.
– Хм. Думаю, ты не представляешь, каково это – быть шестнадцатилетним парнем, которому нравится писать стихи.
Несмотря ни на что, я смеюсь. Трудно представить мистера Беннетта шестнадцатилетним, как я. Но иногда он кажется очень молодым. Я почти могу представить его подростком, сидящим под деревом у школы и пишущим стихи.
– Какое стихотворение вы написали первым? – спрашиваю я его.
Лицо слегка краснеет, интересно, не задала ли я глупый вопрос, но он не ведет себя так, будто считает его глупым. Он поджимает губы, будто обдумывая ответ. Я позволяю себе посмотреть на него и замечаю маленький заживающий порез на подбородке – должно быть, порезался, когда брился сегодня утром. Многие мальчики в моем классе еще не бреются, и у них просто торчат отдельные противные волоски на подбородке.
– Я написал стихотворение, когда мне было шесть, – говорит он. – Для мамы, на День матери. Она повесила его на холодильник, и оно висело там годами, так что я до сих пор его помню. Дай–ка вспомнить.
«Я маму люблю,
и вот почему.
Она кормит меня,
чтоб я не помер в дому».
– Это, типа, самое милое, что я слышала, – пищу я.
– Знаю. Я был очарователен. – Он ухмыляется мне. – А ты?
– Не думаю, что я писала что–то настолько милое. В любом случае, я не была серьезным поэтом до старшей школы. – Теперь мое лицо пылает. – Я не хотела сказать, что я поэт или что–то такое. Я не поэт. Я просто имею в виду, что начала писать стихи серьезно только тогда. Более–менее серьезно.
– Но ты поэт. – Улыбка исчезает с его лица. – Не говори, что ты не поэт, потому что ты абсолютно точно поэт. Больше, чем многие взрослые, которые так себя называют.
Я зажимаю руки между коленями. Иногда взрослые говорят покровительственно, но это звучит не так. Он говорит так, будто действительно так считает.
Мне почти грустно, когда в поле зрения появляется мой дом. Мне кажется, я могла бы разговаривать с мистером Беннеттом в машине еще час или два. Обычно, когда я в машине с мамой, я включаю
– Спасибо за поездку, – говорю я, когда он останавливается у моего тротуара.
– Мне было приятно.
Он ставит машину на парковку, и на долю секунды мне почти кажется, что мы на свидании и он подвозит меня домой в конце вечера. Это так нелепо, но в то же время я это чувствую. И на мгновение мне почти кажется, что я должна наклониться для прощального поцелуя.
Вот это было бы нелепо.
– Спасибо еще раз. – Я хватаю сумку с пола и открываю дверь машины. – Правда.
– В любое время, Адди.
Выбегая из «Хонды» к входной двери, стараясь избегать дождевых капель, лупящих по мне, я ловлю себя на том, что улыбаюсь как идиотка.
Глава 30.
Ева
– Ну вот, сидят идеально.
Джей стоит передо мной на коленях в дальнем ряду Simon’s Shoes, надев на меня пару зеленых туфель–лодочек Calvin Klein. Мы иногда так делаем после наших посиделок в подсобке, если жена еще не позвонила ему, чтобы он шел домой. Мы выходим в основную часть магазина, и он помогает мне мерить обувь. На полу рядом со мной уже с полдюжины коробок.
– Я не могу себе этого позволить, – напоминаю я ему, хотя они, бесспорно, выглядят шикарно.
– Хотел бы я купить их тебе. – Его глаза встречаются с моими. – Хотел бы я купить тебе всю эту обувь.
– А я бы хотела не возвращаться к нему домой.
Я выпалила это не подумав, но как только слова слетают с губ, я осознаю, как они правдивы. В свой день рождения я думала о том, чтобы восстановить брак, но теперь понимаю, что мы с Нейтом никогда не сможем вернуться друг к другу. Пропасть между нами растет с каждым днем.
– Почему бы тебе не уйти от него? – говорит Джей.
Я фыркаю, снимая туфли. Они мне слишком нравятся, и это бесит.
– И что потом? Мы сбежим вместе?
Хотя я говорю это саркастично, правда в том, что я мечтаю о счастливом конце для нас с Джеем. Этого никогда не случится – у нас обоих слишком много обязательств, – но, если бы мы только могли. Но в конце концов, я бы не смогла так поступить с Нейтом. Я бы не смогла его так унизить.
Иногда мне кажется, что он бы и не заметил моего отсутствия. Он пришел сегодня домой, промокший до нитки, и сказал, что гулял под дождем, чтобы вдохновиться. Затем он поднялся в свой кабинет на втором этаже и закрыл дверь. Я постучала, чтобы сказать, что ухожу, но он едва отреагировал.
Как по сигналу, у Джея звонит телефон. На этот раз, пока он говорит, я слышу на заднем плане плач ребенка. Я кладу подбородок на руки, пытаясь отогнать пронзительное чувство вины в груди. Что бы ни случилось с Нейтом, мне нужно порвать с Джеем. Чем раньше, тем лучше.